Ангел за маской греха - Алиса Бренди

Молотов унёс меня обратно в спальню, всё так же держа на руках. Монстр с руками спасителя. Парадокс.

Он положил меня на кровать, придерживая за спину. Поставил аптечку рядом, на простыню. Взял бинт и начал бинтовать мои ладони.

Сначала правую. Наложил какую-то мазь на порез — холодную, с резким запахом. Потом начал аккуратно обматывать бинтом. Витки ложились ровно, плотно, профессионально. Он явно делал это не первый раз.

Потом левую руку. Тоже мазь, тоже бинт. Обматывал сильно, туго, так, что я точно не смогла бы ничего делать этими руками. Пальцы были частично скованы, ладони превратились в белые коконы.

И вдруг я поймала его взгляд.

Он смотрел не на руки. Он смотрел ниже.

Полы халата разъехались, пока он меня перекладывал и бинтовал. Грудь оказалась частично обнажена — левая почти полностью, правая наполовину.

Я вспыхнула. Жар разлился по щекам, по шее, по груди. Попыталась запахнуть халат, но забинтованные руки не слушались. Пальцы не могли схватить тяжелую ткань халата. Я только сильнее растрепала ткань, чуть не оголившись полностью.

Молотов наклонился. Я замерла, сердце бешено заколотилось, ожидая худшего.

Но он просто плотно запахнул на мне халат. Аккуратно, почти целомудренно. Поправил воротник, разгладил складки. Затянул пояс потуже.

Его взгляд скользнул ниже. На колено.

— Ты и ногу... — он замолчал на полуслове, качая головой. — Ты что, решила в решето себя превратить?

Не дожидаясь ответа, он взял ватный диск, смочил его перекисью. Осторожно стер кровь с колена. Там действительно был порез — неглубокий, но длинный, тянущийся по коленной чашечке.

— Здесь царапины, — сказал он, разглядывая повреждение. — Можно не бинтовать. Просто не задевай пару дней.

Он убрал аптечку, поднялся. Стоял надо мной, глядя сверху вниз — высокий, широкоплечий, непроницаемый.

А я лежала на его кровати, в его халате, с забинтованными руками. Беспомощная. Сломленная. Его пленница. И мне было всё равно.

Глава 16

Эля

Я была готова к этому. К тому, что будет тяжело. К тому, что будет больно. Но я не думала, что будет настолько тяжело. Что боль окажется не только физической, но и душевной — глубокой, всепроникающей, разъедающей изнутри.

Но я переживу. Обязательно переживу.

Смерть родителей была страшнее. Инвалидность Славика ещё страшнее. Видеть, как твой младший брат лежит в больнице, подключённый к аппаратам, не зная, выживет ли он, сможет ли ходить — вот что по-настоящему страшно. А это... это просто ночь. Одна ночь в моей жизни. Плохая ночь.

Просто... просто пока мне очень плохо. И я ничего не хочу. Ни бороться, ни думать, ни чувствовать. Хочу просто лежать и существовать. Это всё, на что я способна сейчас.

Молотов тем временем отошёл к столу у окна. Взял оттуда поднос — большой, деревянный, на котором стояла еда. Какой-то суп в глубокой пластиковой миске, омлет на пластиковой тарелке, стакан с чем-то похожим на сок. Всё в пластике. Подготовился, значит. Решил не рисковать с бьющейся посудой после того, как я запустила в него кружку.

Он сел на кровать рядом со мной, поднос устроил на коленях. Посмотрел на мои забинтованные руки — белые коконы, в которых пальцы едва шевелились. Он замотал их так, что я не то что ложку, даже карандаш держать не смогу. Не говоря уж о чём-то более крупном.

— Вряд ли ты сможешь держать ложку, — констатировал он спокойно.

Взял ложку, зачерпнул супа, поднёс к моему рту.

Он что... собирается меня кормить с ложки? Как ребёнка? Как инвалида? Серьёзно?

Я резко отвернулась. Суп пролился с ложки. Горячие капли упали мне на шею, под воротник халата, неприятно потекли по груди, обжигая кожу. Я поморщилась, но не подала виду.

— Ешь, — его голос стал жёстче, но не злым. Скорее настойчивым. — Когда ты в последний раз нормально ела? Вчера ты ничего не ела, кроме пары канапе на фуршете. Я видел.

Надо же. Заметил. Только вчера тебе было плевать, что я не ем. Вчера ты вообще на меня как на человека не смотрел.

Но я всё равно отвернулась от ложки снова, сжав губы в упрямую линию. Слышала, как Молотов цокнул языком с неодобрением. Мне показалось, что он закатил глаза — жест такой обыденный, такой человеческий, что на мгновение показался нереальным.

— Ешь, — повторил он. — Иначе снова трахну.

Испуг ударил в грудь холодной волной.

Резко повернув голову, я уставилась на него. Искала в его лице признаки того, что он серьёзно. Лицо непроницаемое, но... не похоже, что он собирался исполнять свою угрозу. Скорее это была манипуляция. Способ заставить меня подчиниться.

Я злобно посмотрела на него, но рот открыла.

Суп оказался горячим. Жидкость приятно потекла по пищеводу, разливаясь теплом по пустому желудку. Это был куриный суп — очень вкусный, с овощами, лапшой и ароматными специями. Наваристый, домашний. Не из ресторана, не полуфабрикат. Кто-то готовил его с душой.

И я вдруг поняла, насколько я голодная. Насколько слаба от голода.

Желудок сжался, требуя ещё. Голова немного прояснилась. Даже боль в теле стала чуть менее острой. Еда творила чудеса.

Молотов кормил меня терпеливо. Ложку за ложкой. Ждал, пока я прожую, проглочу. Не торопил. Иногда вытирал салфеткой уголки моих губ, когда суп капал на подбородок.

И только тогда я заметила — его руки. Костяшки пальцев были перетянуты эластичным бинтом. Телесного цвета, почти незаметным, но я увидела. На обеих руках.

Подрался, что ли, с кем-то?

Но когда? Когда он успел? Он же всё время был здесь. Со мной. Или... нет? Может, пока я спала? Ушёл куда-то, во что-то влип и вернулся с перебинтованными руками?

Я не стала спрашивать. Мне было всё равно.

Суп закончился. Молотов поставил пустую миску на поднос и взял тарелку с омлетом. Пышный, золотистый, с зеленью внутри — укропом или петрушкой. Разрезал на кусочки вилкой, поднёс ко рту.

Я съела всё. Весь суп, весь омлет, выпила сок. Желудок приятно наполнился, тяжесть разлилась по телу. Я оказывается была на грани истощения. Еда вернула меня к жизни — физически, по крайней мере.

На Молотова я старалась не смотреть. Смотрела куда угодно — на стену, на окно, на свои забинтованные руки. Только не на него. Потому что смотреть на человека, который тебя кормит с ложки, после того, как он же тебя изнасиловал...

Меня кормит мой насильник.

Мой мучитель