Ангел за маской греха - Алиса Бренди

Открывать не стала.

Он решил сделать подарок? Или это подачка за проведённую ночь? Намёк, что ему понравилось? Благодарность за то, что я ему «дала»? Оплата услуг?

Мне стало противно.

Я отодвинула коробочку в сторону, даже не открыв. К этому я не притронусь. Ни за что.

Зато съела всю еду. Пасту — до последней макаронины. Салат. Выпила сок. Быстро, механически, не особо чувствуя вкус. Просто загружая в себя калории, которые нужны были телу.

Закончив, я вернулась к кровати. Легла, натянула одеяло до подбородка. Выключила свет.

И уставилась в темноту, пытаясь заставить себя заснуть. Завтра. Завтра я подумаю, что делать дальше. Как выбираться. Как жить.

Но на завтра я так ничего и не придумала.

И послушно сидела в комнате, как та самая героиня-размазня, которую я всегда презирала. Ела еду, что он приносил. Не потому что хотела, а потому что надо было. Листала шортсы до одурения. Мне даже хватило сил посмотреть сериал — какой-то стандартный, с предсказуемым сюжетом, но он хоть как-то забивал время и мысли.

Прошло несколько дней. Сколько именно — три? четыре? — я уже сбилась со счёта. Время текло странно, вязко, без чётких границ. День сменялся ночью, ночь — днём. Всё сливалось в одну серую массу.

Молотов носил мне еду. Иногда заходил, садился, пытался заговорить. Я игнорировала. Листала телефон, смотрела в стену, молчала. Он уходил.

На моём столе появилось ещё несколько коробочек. Такие же бархатные, с логотипами дорогих брендов. Но их я даже не трогала. Они так и остались лежать на столе, покрываясь тонким слоем пыли. Мне было всё равно, что там внутри.

Через пару дней на столе вместе с едой появился букет цветов.

Я есть сразу не стала. Продолжала лежать на кровати, уткнувшись в телефон. К столу не подходила — назло, по привычке. Пусть постоит.

Но любопытство взяло своё. Или голод. Я поднялась и подошла.

И обомлела.

Это был букет ромашек. Больших, свежих, белоснежных. В перемешку с какой-то полевой травой — колосками и гипсофилой. Букет был большой и невероятно красивый. Простой, но от этого ещё более трогательный.

Мои любимые цветы.

Сердце сжалось так сильно, что больно стало дышать.

Я любила ромашки с детства. Обожала их простоту, их солнечную сердцевину, белые лепестки. Об этом знали только родители. Только они дарили мне такие букеты — на выступления, на день рождения, просто так. Мама всегда говорила: «Ромашки — это твои цветы, солнышко».

После их смерти мне больше никто не дарил ромашки.

Я смотрела на букет, и внутри всё переворачивалось. По-хорошему, его надо было разорвать в клочья. Разметать по комнате. Показать, что я думаю об этих попытках задобрить меня. Или просто оставить на столе — пусть завянут, сдохнут без воды. Назло.

Но я заметила, что цветочки чуть-чуть начали вянуть. Лепестки слегка поникли, листья потеряли упругость. Без воды им плохо. И я не выдержала.

Взяла пустую вазу, что стояла на полке. Тоже, кстати, пластиковая — даже это Молотов продумал. Налила воды. Поставила букет.

Почему-то стало жаль цветы, хоть они и от монстра.

Глупая сентиментальность. Слабость, которую я презирала в себе.

Я смотрела на эти ромашки и думала.

Ромашки — не самые популярные цветы у девушек. Не модные, не статусные. В большинстве цветочных их даже не держат — только розы, тюльпаны, лилии, пионы. Что-то помпезное, более эффектное.

Мне дарили цветы. Ухажёры были. И это всегда были другие цветы — красные розы, классика. Букеты «смотри, сколько я потратил». Букеты «я не знаю, что ты любишь, поэтому вот стандарт».

Никто из парней ни разу не подарил мне ромашки. Ни разу.

Почему?

Почему именно монстр, который сломал меня, подарил мне любимые цветы? Те самые, которые я обожала с детства? Как он узнал? Откуда? Совпадение?

Или он... искал информацию? Копался в моём прошлом? Но кто мог ему сказать, если знали только родители? А они мертвы.

Вопросы крутились в голове, не давая покоя. А букет стоял на столе — простой, солнечный, до боли родной. И я ненавидела его за то, что он заставил меня почувствовать хоть что-то, кроме пустоты и злости.

Эля очень тяжело переносит то, что с ней случилось… Делитесь в комментариях своими мыслями и впечатлениями! Следующие главы от муда… ой, то есть Молотова.

Глава 18

Дмитрий Молотов

Что я наделал? Что. Я. Наделал.

Я смотрел на пятно на простыне — большое, неровное, темное даже на синем шёлке. Это была кровь. Без сомнений. Слишком много крови для того, чтобы списать на что-то другое.

Не веря в происходящее, я перевёл взгляд на неё. И меня пробило.

Ее ноги были в крови — размазанной по внутренней стороне бёдер, засыхающей тонкими дорожками. Лицо зареванное, глаза опухшие, красные, ресницы слиплись от слёз. Губы искусаны до крови, с трещинами в уголках. Она дрожала всем телом, сжавшись в комок у изголовья кровати.

Шок ударил в грудь, выбив воздух из лёгких.

Я видел много всего в своей жизни. Кровь, слёзы, боль — это не было для меня чем-то новым. Но это... это было другое. Совсем другое.

— Эля... — я не узнал свой голос. Слова застряли в горле, но я заставил себя продолжить: — Ты... девственница? Почему ты не...

Замолчал на полуслове.

Потому что она говорила. Несколько раз говорила. «Я девственница», «У меня никогда не было». Чётко и ясно. Я слышал эти слова. Но не поверил, не прислушался. Посмеялся даже. Какая девственница в стриптиз-клубе? Какая невинность у девчонки, которая соглашается на приватный танец с продолжением?

Я сам поставил на ней ярлык. Шлюха. Продажная. Такая же, как все остальные. Не удосужился проверить, узнать, послушать по-настоящему. Просто составил мнение, не дав ей шанса. И действовал исходя из этого мнения.

Идиот. Тупой, самоуверенный идиот.

А потом она взорвалась.

Закричала. Пронзительно, яростно, с такой болью в голосе, что у меня всё внутри сжалось. Я впервые видел такую истерику — настоящую, неконтролируемую, когда человек ломается окончательно.

В меня полетели часы. Я увернулся, они разбились о стену с громким треском. Потом пепельница. Снова мимо. Осколки посыпались на пол.

Я не знал, что делать. Как остановить это. Как исправить то, что натворил.

И самое страшное — я понимал, что это не исправить. Никак. Никогда. То, что я сделал с ней, было уже нельзя отменить, стереть, забрать обратно. Я