Ангел за маской греха - Алиса Бренди

И я не знала, что сказать. Что делать. Просто стояла в дверях, сжимая края халата забинтованными руками, и смотрела на монстра, который так удобно устроился в своём логове.

Он встал. Плавно, неторопливо, как хищник, который никуда не спешит. Подошёл ко мне, несколько широких шагов, и он уже рядом. Взял меня под локоть — аккуратно, но уверенно. Не больно, но и не оставляя выбора.

— Пойдём, — сказал он просто.

Я не поняла. Куда? Зачем? Испуг кольнул в груди острой иглой. Но сопротивляться не было сил. Он повёл меня за собой, придерживая, и я покорно поплелась следом.

Шли недолго. Буквально в соседнюю комнату — вышли из спальни, прошли по короткому коридору. Молотов открыл дверь и завёл меня внутрь.

Комната была совершенно другой.

Намного меньше его спальни. Светлая — белые стены, светло-серые шторы, которые пропускали остатки вечернего света. Правда, пустоватая и какая-то обезличенная. Похожая на гостиничный номер — кровать, тумбочка, шкаф, стол, больше ничего. Никаких личных вещей, никаких деталей, которые сделали бы её жилой.

На постели стояли пакеты, несколько штук.

— Тут одежда, — сказал Молотов, кивнув на пакеты. — Можешь переодеться.

Я стояла, не понимая. Одежда? Он... купил мне одежду? Когда? Пока я спала? Или заказал с доставкой? И зачем?

Эмоции путались — непонимание, недоверие, подозрение. Что он задумал? Это ловушка? Или...

Я всё-таки отважилась. Собрала остатки смелости и спросила, глядя ему в глаза:

— И что... что дальше?

Он внимательно посмотрел на меня. Долго, изучающе. Его тёмные глаза скользнули по моему лицу, задержались на губах, вернулись к глазам. Лицо было непроницаемым, абсолютно нечитаемым. Я пыталась понять, что там, за этой каменной маской, но ничего не могла разглядеть. Пустота. Или настолько глубоко спрятанные эмоции, что докопаться до них невозможно.

— Ты остаёшься здесь. Пока.

Слова упали камнем. На грудь. На сердце. Придавили, не давая вдохнуть. Я остаюсь здесь, в его доме, в его власти. На неопределённый срок.

Глаза предательски наполнились слезами, горячими и жгучими. Но я проморгалась, заставила их отступить. Не стала плакать. Не хотела при нём. Не дам ему этого удовольствия — видеть, как я ломаюсь снова и снова.

Я едва выдавила из себя, голос дрожал:

— Почему?

Фу. От самой себя противно.

Размазня. Как в тех женских романах, которые меня всегда бесили. Покорные героини, которые умоляют, плачут, но не борются. Которые покорно принимают всё, что с ними делают, и только всхлипывают в подушку. Мне всегда нравились другие — неунывающие, дерзкие, те, что дают сдачи и не сдаются ни при каких обстоятельствах.

И вот я теперь та самая героиня-размазня из жестокого романа. Та, на которую я сама злилась, читая книги. Та, которой я поклялась никогда не быть.

Взгляд Молотова потемнел, челюсть напряглась. Что-то мелькнуло в глазах, слишком быстро, чтобы я успела понять, что именно.

— А ты забыла? — голос прозвучал жёстко, но с какой-то странной, почти неуловимой ноткой. — Я так решил. Этого достаточно.

Глава 17

Эля

Слова прозвучали как приговор, холодный и окончательный. Без права на апелляцию.

Ну конечно. Мне же надо отработать долг. Украденные деньги сами себя не вернут. Ему же одного раза недостаточно. Надо выжать из меня всё до последней капли.

Молотов резко развернулся и направился к выходу, не дожидаясь ответа. Но на пороге остановился. Обернулся через плечо.

— Я принесу тебе поесть.

И что-то во мне сорвалось.

Впервые с того момента, как всё это произошло, на меня накатила злость. Настоящая, жгучая, яростная. Только что было смирение и покорность — я лежала, ела с его рук, молчала. А сейчас — злость. Горячая волна, которая поднялась откуда-то из глубины и захлестнула с головой.

— Развяжи мне руки! — бросила я зло, сжав челюсти. — Мне нужно позвонить!

Молотов замер. Потом медленно развернулся и пошёл обратно. Каждый его шаг отдавался в моей груди глухим ударом. Он подошёл слишком близко, нависая, заставляя меня задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— В полицию? — он приподнял бровь. Одну. Вопрос прозвучал спокойно, почти равнодушно.

Короткая вспышка смелости улетучилась, уступив место страху. Холодному, липкому, знакомому. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось.

— А есть смысл? — выдавила из себя, глядя ему прямо в глаза.

— Нет, — ответил он коротко. Без колебаний, просто констатация факта.

Пауза повисла тяжёлая, давящая.

— Родителям? — его голос стал тише, но в нём появилась какая-то странная нота.

Вскинула голову. Уставилась на него. Что? Серьёзно?

Я же ему и это говорила. Про аварию. Вчера, в том самом кабинете, куда он меня утащил. Рассказала, как погибли родители. Он и это пропустил мимо ушей? Не посчитал важным? Точно так же, как то, что я не ехала спать с ним за деньги. Точно так же, как то, что я была девственницей.

Злость вспыхнула снова, обжигающей волной.

— У меня нет родителей, — процедила я сквозь зубы, каждое слово было пропитано ядом. — Они мертвы. Погибли.

Что-то дрогнуло в его лице. Едва заметно. Он отвернулся, глядя куда-то в сторону. Молчал. Челюсть напряглась, в скулах заходили желваки. Но ничего не сказал и просто развернулся и вышел из комнаты.

Я осталась стоять посреди чужой комнаты, с забинтованными руками и комом в горле. Злость медленно уходила, оставляя после себя только пустоту и усталость.

Через минуту он вернулся. В руках та же коробка с красным крестом. Аптечка.

Молотов подошёл, молча взял мою правую руку. Начал разматывать бинты медленно, осторожно, стараясь не задеть порез. Они были мокрыми. После того, как я умывалась, ткань промокла, стала тяжёлой и неудобной. Последний виток упал на пол.

Потом размотал левую. Осмотрел обе руки внимательно, склонившись низко. Левую можно было вообще не бинтовать — царапины неглубокие, уже начали затягиваться тонкой корочкой. Но он всё равно взял новый бинт.

Правая рука была хуже. Порез на ладони всё ещё выглядел свежим — красный, воспалённый по краям. Молотов снова нанёс мазь — выдавил из тюбика, аккуратно распределил подушечкой пальца вокруг раны. Прикосновения были на удивление нежными, почти невесомыми. Словно он боялся причинить боль.

Потом начал бинтовать. На этот раз не так плотно, как раньше. Витки ложились свободнее, аккуратнее. Он придерживал мою руку одной ладонью, а другой обматывал. Пальцы оставались практически свободными, я могла сгибать их, шевелить. Достаточно, чтобы держать телефон или ложку. Делать хоть что-то самостоятельно.

Левую руку он тоже забинтовал заново. Хотя можно было и не делать