Ангел за маской греха - Алиса Бренди

И вот сейчас снова отказывается. После всего, что произошло, после травм и слёз, она всё ещё находит в себе силы сопротивляться.

И это радовало. Странно, да? Но радовало. Злость — это жизнь.

Пришлось припугнуть. Сказал, что если не будет есть — трахну снова.

Мерзость. Чистая мерзость.

Я чувствовал себя мерзавцем. Хотя как ещё должен чувствовать себя мерзавец? Именно так — отвратительно, мелко, жалко. Шантажировать травмированную девчонку сексом, чтобы она поела. Это новое дно, которого я достиг.

Она открыла рот. Поела. Медленно, неохотно, но поела.

И я кормил её с ложки, чувствуя, как внутри всё скручивается от отвращения к самому себе.

Эля улеглась обратно на кровать и снова уставилась в одну точку на стене. Пустой взгляд. Ни слёз, ни злости. Просто пустота.

Смогу ли я хоть как-то ей помочь? Или уже слишком поздно? Можно ли вообще исправить то, что нельзя отменить? Я не знал ответа. Впервые в жизни я не знал, что делать. Все мои деньги, связи, власть — всё это было бесполезно. Нельзя купить прощение. Нельзя заставить забыть.

Ещё вчера она сияла, хоть и боялась, хоть и дрожала, но в ней была жизнь. Огонь. А сейчас лежала с пустым взглядом, словно кто-то выключил в ней свет.

Глаза опухшие от слёз, синие круги под глазами. Губы потрескавшиеся. На шее — засосы, тёмные, почти фиолетовые. Метки, которые я оставил, не задумываясь. Уверен, на бёдрах их ещё больше. Синяки от пальцев, следы моих рук. Даже волосы будто потускнели, потеряли блеск, спутались.

Но даже в таком состоянии она была красивой. Невероятно красивой.

Ангел, которому вырвали крылья. Я вырвал.

Эля снова уснула. Провалилась в сон почти сразу, как только я забрал пустую миску.

Я начал думать. Действовать.

У меня сегодня не было намечено никаких дел. Встречи перенесены, звонки можно отложить. Никто не ждал меня в офисе. Я поехал в магазин. Сам. Хотя мог отправить Василия или кого-то ещё, они бы всё купили и привезли. Но я поехал сам. Зашёл в торговый центр, прошёлся по отделам. Купил самых обычных женских вещей.

Когда проходил мимо ювелирного, увидел кулон — небольшой, изящный, голубой камень в серебряной оправе. Топаз, кажется. Красивый, нежный.

Я представил его на её шее. Под цвет глаз, которые вчера смотрели на меня с ужасом, а сегодня были пусты. Купил.

Вернулся домой. Заглянул в комнату. Она спала. Беспробудно, но уже спокойнее. Дыхание ровное, лицо расслабленное. Без кошмаров, судя по всему.

Я решил, что она останется здесь. Так безопаснее.

В глубине души я понимал, что это эгоизм. Что я просто делаю, как мне удобно. Силком заставляю девчонку оставаться со мной, чтобы как-то исправить то, что натворил. Или хотя бы попытаться. Иллюзия контроля, иллюзия того, что я могу что-то изменить.

Но я убеждал себя, что это ради её безопасности. Что ей нужен уход. Что она в таком состоянии не справится одна. Что я должен за ней присмотреть. Ложь, которую я сам себе скармливал.

Я подготовил соседнюю комнату. Тоже сам. Снял ручки с окон отвёрткой, сложил в ящик. Убрал все предметы из стекла — вазы, рамки, декоративные безделушки. Керамику тоже. Всё, что можно разбить и использовать как оружие — против меня или против себя. Заменил посуду на пластиковую.

Превратил комнату в безопасную клетку. Мягкую тюрьму, где ей не будет грозить опасность.

Когда Эля проснулась, я увёл её в соседнюю комнату. Она шла покорно, не сопротивлялась. Я надеялся, она промолчит, просто примет. Но она всё-таки спросила. Тихо, с дрожью в голосе, но спросила. Что дальше.

Сказал, что остаётся здесь.

Увидел, как что-то в ней сломалось ещё больше. Глаза наполнились слезами, губы задрожали, но она сдержалась. Проморгалась. Не заплакала. Гордая. Упрямая. Даже разбитая вдребезги, она всё ещё держалась.

Эля, не спрашивай. Больше ничего не спрашивай. Просто прими.

Но она спросила. Почему.

И что мне было ей сказать? Правду? Что я боюсь отпустить её, потому что не знаю, что она сделает? Что мне нужно контролировать ситуацию, иначе я сойду с ума от неизвестности? Что это чистый эгоизм, прикрытый заботой?

Я напомнил ей жёстко и холодно. Как всегда делал, когда нужно было поставить на место. Что я решил, и этого достаточно. Без объяснений, без оправданий.

Увидел, как она вздрогнула. Словно я ударил её. И внутри что-то сжалось, противно и больно. Отвращение к самому себе накатило горячей, удушающей волной.

Я развернулся и пошёл за едой. Но она окликнула меня, голос злой, яростный. Потребовала развязать руки, чтобы позвонить.

Злость. Живая, горячая злость. И я снова обрадовался ей, как идиот.

Я вернулся. Встал рядом — слишком близко, нависая. По привычке. Запугать, подавить, заставить подчиниться. Старые методы, которые работали всегда.

Интересно, кому она собралась звонить? В полицию? Вряд ли она пойдёт туда. Да и я дал понять, что это бесполезно.

Смелость в её глазах испарилась мгновенно, уступив место страху. Я увидел, как она сглотнула, как напряглась.

Пауза затянулась. Я думал, кому ещё она может позвонить. И вспомнил — родители обычно первые, кому звонят в беде.

— Родителям? — спросил я.

Эля посмотрела на меня с такой яростью, что я почти отшатнулся. Сказала, что родители мертвы.

Удар. Я застыл, переваривая информацию. А потом вспомнил — она говорила об этом. Вчера. В кабинете управляющего. Она говорила про аварию. Про родителей. Про то, что нужны деньги для брата.

Я слышал всё это. Но не слушал. Пропустил мимо ушей, отмахнулся, как от чего-то незначительного. Потому что был занят другим — думал о том, когда снова увижу её без одежды. О том, как она будет стонать подо мной.

Всё, что она говорила, я пропускал мимо. Каждое слово, каждую деталь её жизни, каждую боль. Это было для меня фоновым шумом. Помехой на пути к желаемому. Потому что она была для меня не человеком, а объектом. Вещью, которую я купил на ночь.

И вот теперь каждое её слово всплывало в памяти. Как упрёк, как доказательство моей слепоты.

Я сходил за аптечкой. Не собирался оставлять доступ к лекарствам в её комнате, мало ли что ей взбредёт в голову. Перемотал ей руки, снова обе, хотя левую можно было не трогать. Но всё же оставил возможность шевелить пальцами, держать ложку.

Состояние Эли менялось каждую минуту. То вспышка злости — глаза горят, челюсть сжата. То пустота — взгляд стеклянный, отсутствующий. Непредсказуемая.

Есть ли вероятность, что она что-то