(Не)спящая красавица или Ох уж эти сказки! - Катерина Кравцова

разошлась. Но беспредельная наглость визитеров взбесила меня до последней крайности. Неизвестно, до чего еще я договорилась бы, но тут наши вопли перекрыл ровный, хотя и очень громкий, голос Робера.

— Предлагаю всем успокоиться. Прошу вас пройти в замок, мадемуазель Соланж, месье Амори. Вам принесут прохладительного, пока я распоряжусь насчет ремонта.

Гости нисколько не смутились. Прошли вслед за горничной, как будто так и надо. Разве что Амори продолжал возмущенно пыхтеть. Обидели его кровиночку, посмотрите только!

На Робера смотреть было жутковато. Я огладила его плечо — чего уж там, все равно мы тут все непрерывно нарушаем приличия. Плечо дернулось под моей рукой.

— Почему вы не вышвырнули их вон? — сама-то я, будь на его месте, проделала бы это с огромным удовольствием.

— Я не мог, — с трудом выговорил граф, — позволить им получить удовольствие от моей ярости. Они и так… держат в руках мою судьбу. Они явились ненадолго — сейчас им починят карету, и они уберутся прочь.

Слуги Беранже, похоже, хорошо понимали, кому чинят экипаж. Карету поставили на колеса в какие-то рекордные сроки. Амори и его дочурка все так же безмятежно уселись по местам, и уехали, не произнеся ни одного слова благодарности.

Их визит настолько выбил всех из колеи, что остаток дня мы просидели по своим покоям, встречались только за обедом и ужином. Трапезы, правда, тоже проходили в тягостном молчании. И нормальным аппетитом могли похвастаться разве что котики — ни мне, ни Роберу, кусок в горло не лез.

Последствия недоедания сказались ближе к ночи. За окнами стемнело, пора было укладываться спать, а я как раз почувствовала зверский голод. Можно было бы послать за едой Жакетту, но она уже посапывала в своем уголке. Я вздохнула, прихватила со стола свечку в тяжелом металлическом подсвечнике и вышла в коридор.

Замок спал, только из дальней гостиной на камни пола падали слабые отсветы — там горел камин. Сама не знаю, зачем я пошла на этот неверный свет. В гостиной у разожженного камина обнаружился хозяин замка. Возле его кресла стоял столик, а на нем располагались какие-то закуски и солидный кувшин вина. Видимо, Беранже, как мог, боролся со стрессом.

Я отступила обратно в темноту, но вслед мне тут же раздался его голос:

— Вам тоже не спится, сударыня? Входите, если вас не смущает мое общество. Посидим у огня, выпьем немного…

Я кивнула и уселась во второе кресло. Нам с Робером пора было поговорить. Получив в руки полный кубок ароматного вина, я прокашлялась и заговорила:

— Очень кстати я увидела вас, месье Робер. Мы все время на людях, а я хотела бы… извиниться перед вами.

Он удивленно приподнял брови.

— Извиниться? За что же?

Я покаянно потупилась.

— Нас с вами свел случай, а я веду себя так, словно… имею право вмешиваться в вашу жизнь. Я очень хочу вам помочь, но… уж слишком суюсь в ваши дела. За это и прошу меня простить.

В голосе Беранже зазвучала нежность, на которую, как мне казалось, он не очень-то был способен.

— Случайности — это язык Единого, Иллария. И один только Он знает, как я признателен Ему за встречу с вами. Вам не за что просить прощения. Поверьте, немногие, как вы, так решительно встают на мою защиту… хотя я могу защитить себя и сам.

От его слов я так смутилась, что решила как-то перевести стрелки. А то, кто знает, что еще скажет мне заклятый граф?

— Давайте выпьем, — я отсалютовала Роберу кубком, — за то, чтобы все разрешилось благополучно.

Он согласно кивнул. Подозреваю, ему хотелось благополучного исхода своей истории куда больше, чем мне.

34.

— Могу я попросить вас, Иллария? — внезапно охрипшим голосом проговорил Беранже.

Мне очень захотелось прижать ладони к щекам, чтобы не видно было, каким жаром они полыхают. Сама не знаю, как мне удалось ответить с нейтральной, прохладной любезностью:

— Попросите, Робер. Кто знает, может, я смогу исполнить вашу просьбу.

— Тогда, — он развернулся ко мне, и я увидела, как блестят в неверном свете каминного пламени его глаза, — обещайте мне, что вы не будете рассматривать никаких брачных предложений до той поры, пока со мной все… не разрешится.

Можно подумать, вокруг меня водит хороводы целая толпа влюбленных женихов! То, что меня вечно определяют в невесты котику Морису, — не в счет, конечно.

— Обещаю, — я кивнула. — А зачем вам это?

Правильно я включила дуру. Вовремя, как никогда.

Потому что Беранже вымученно усмехнулся и пояснил совершенно прямо:

— Если мне суждено навсегда сделаться зверем — тут уж ничего не поделаешь. Можете выходить замуж, за кого пожелаете. Но если у меня есть хотя бы небольшой шанс остаться человеком — я не могу позволить, чтобы вы принадлежали кому-то другому.

Наверное, я выглядела очень растерянной. Робер протянул руку и ласково коснулся моей щеки.

— Вы не похожи ни на одну другую женщину, сударыня. Я полюбил вас… кажется, в тот самый момент, когда увидел впервые.

От его отчаянной откровенности у меня перехватило дыхание. «Эк его прижало, бедного, если он первой попавшейся тетке в любви объясняется», — цинично пробухтела внутри главбух Ирина, не верившая в высокие чувства.

Но другая часть моей персоны (возможно, та самая Иллария де Бриссар) страшно хотела поверить этому мужчине и его признаниям. И романтическая часть моей натуры одержала-таки над ситуацией сокрушительную победу.

Я сама не заметила, как повернулась к заклятому графу и приняла его поцелуй. На сей раз в нем не было страсти — одна только нежность и обещание чего-то прекрасного, чего раньше я никогда не испытывала. Ни в той, прежней своей жизни, ни тем более в этой.

Однако целовались мы снова до тех пор, покуда хватало воздуха в легких. Я еще успела подумать, как приятен легкий винный привкус на твердых губах Беранже, и тут же вынуждена была прервать поцелуй. Воздух кончился, совсем.

Пару раз с удовольствием вздохнув, я созналась:

— Не то, чтобы я в тот же миг полюбила вас без памяти, Робер. Не умею врать, и не собираюсь учиться — для этого я слишком уважаю вас. Но вы мне нравитесь… очень нравитесь. И… я обещаю, что мы еще поговорим о чувствах. После того, как нам не нужно будет больше спасать вас от заклятья.

В его глазах еще горел