Поглощённая - Мег Смиттерман

Я сажусь на койку, ломая голову. Мне нужен планшет, но он есть только у Бена. А он… подождите. Мои часы.

Я почти не дышу, вставляя кассету в крошечный отсек на моих часах. Экран мерцает и гаснет. Затем начинает воспроизводиться видео. И я сразу узнаю это место. Это лес. Звука нет; только зернистые, темные кадры извивающейся фигуры. Видео слишком мелкое, чтобы разобрать, кто это, но я знаю её.

Это Эндрюс.

И она опутана лозами, объята ими с головы до ног, подвешена в воздухе между деревьями, словно выставлена напоказ. Распята, боготворима, уничтожена. Лозы бурлят вокруг неё, и она содрогается. Агония? Экстаз?

Видео становится размытым, словно тот, кто снимает, быстро движется. А затем внезапно становится намного ближе. Я вижу её лицо, даже на некачественном видео на крошечном экране. Её глаза закрыты, голова запрокинута, рот широко открыт в чем-то, похожем на оргазмическое удовольствие.

Одинокий белый цветок распускается из её рта.

Видео снова дергается, затем обрывается.

Несколько секунд статической темноты, а затем начинается другая запись. На этот раз это водопад. Белый поток воды похож на соль или снег.

Видео обрывается.

Вот и всё.

Почти неконтролируемо дрожащими пальцами я извлекаю кассету и сую её в один из карманов. Меня поражает нечто, что я не могу отрицать. Я чувствую это нутром, в потоке своей крови, в самой своей ДНК: моя мать оставила эту кассету для меня.

Она оставила рацию для меня. Она знала, что у неё будет ребенок, такой же, как она. И она каким-то образом знала, даже если бы сделала всё возможное, чтобы остановить её, будь у неё такая возможность, что однажды её дочь вернется сюда.

Торопливо и неуклюже я зашнуровываю ботинки. Нет времени брать куртку, нет времени на фонарик. Я знаю, куда мне нужно идти дальше. К водопаду.

20

ИНТЕРВЬЮЕР: И когда вы обнаружили, что она пропала, что вы сделали?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я отправилась на её поиски.

ИНТЕРВЬЮЕР: Вы знали, что оставаться в одиночестве может быть опасно, но всё равно пошли.

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: У меня не было другого выбора. Я не могла бросить её там.

ИНТЕРВЬЮЕР: В вашем отчете сказано, что она была жива, когда вы её нашли.

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Да.

ИНТЕРВЬЮЕР: Но вы знаете не хуже меня, мисс Джонс, что она не пережила ту встречу в лесу. Есть те, кто считает, что вы её убили. Что вы на это скажете?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я написала отчет. Я всё задокументировала.

ИНТЕРВЬЮЕР: Этот отчет недоступен для широкой публики. Что бы вы сказали друзьям и семьям тех, кого мы потеряли на Планете? Друзьям и семье Дженнифер Эндрюс?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я не убивала её. Я никого не убивала.

ИНТЕРВЬЮЕР: Но вы понимаете, как это выглядит. Один за другим члены вашей команды пропадали. Одного за другим вы находили их... и смотрели, как они умирают.

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС (начиная нервничать): Я пыталась остановить то, что с ними происходило. Это есть в отчете. Вас там не было.

ИНТЕРВЬЮЕР: В первых отчетах выражалась обеспокоенность по поводу патогена. Возможной инфекции. Но вы отвергаете это объяснение как причину смерти. Почему?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Потому что с ними случилось не это.

ИНТЕРВЬЮЕР: Это вы их убили?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я уже сказала вам, нет.

ИНТЕРВЬЮЕР: Тогда что их убило?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Ничто.

ИНТЕРВЬЮЕР: Не могли бы вы пояснить, мисс Джонс?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Никто их не убивал. Это не было убийством. Они отдали себя сами. Они поклонялись лону Планеты, один за другим, и она забрала их.

21

Ночь слишком добра ко мне, когда я вхожу в лес. Ветви склоняются передо мной; мох и папоротники, кажется, тянутся вслед за мной, пока я ухожу всё глубже во мрак. Если ты собираешься сделать это, — думаю я, — просто покончи с этим поскорее. Окутай меня листьями и корнями, вырасти сад в моих легких, пока они не разорвутся, пока моя грудная клетка не распахнется, и я вся не покроюсь цветами.

Просто сделай это.

Но лес, кажется, хочет лишь наблюдать за мной и прикасаться ко мне, не более того. Россыпь цветов, поглотившая руку Бена, не тянется ко мне. Нет здесь и мучительных узловатых лоз, чтобы взять меня в плен, как Джулиана.

Из-за этого — или вопреки этому — я в ярости. Я продираюсь сквозь подлесок с чувством мщения, полная горечи и гнева, ненавидя эти растения, которые одновременно хотят меня и отвергают, эти зеленые твари, которые готовы сожрать моих друзей, но не меня. И рация моей матери, спрятанная кассета, лежащая нетронутой, дожидающаяся меня. Что это? Знак? Проклятие? Дочерний долг?

Куда бы ни вел меня лес, я почти не хочу этого видеть. Знаю, что должна, что этого не избежать. Я не могу продолжать отрицать тот факт, что пришла сюда именно за этим. Чтобы ответить на вопросы, на которые моя мать так и не смогла. Я всегда видела дыру в головоломке в ее измученном взгляде, недостающий фрагмент. До самой своей смерти даже она не знала, что стало с ее командой. Может, когда-то и знала, но с годами вырезала всё это из памяти без возможности восстановления.

Может быть, она надеялась, вопреки самой себе, что я приду и заполню эти пробелы.

Я приближаюсь к водопаду. Слышу его далекий рев. Еще пара минут, и я буду на месте. Мои ботинки тяжело ступают по темной почве, пальцы на ходу задевают покрытую лишайником кору.

И когда я наконец добираюсь до него, водопад оказывается точно таким, каким я его помню. Непрошеные строки из стихотворения всплывают в памяти — того самого, что любила читать наизусть моя мать. Я бормочу его вслух.

— Подобно струящемуся вниз дыму, тонкий ручей... — Я иду к водопаду, пока не промокаю от его брызг, —...вдоль утеса, казалось, падал, замирал и снова падал.

Я цепляюсь рукой за один из замшелых уступов и подтягиваюсь.

Я двигаюсь по зацепкам вдоль водопада, пока они не изгибаются внутрь по скале, ближе к падающей воде. И когда я подбираюсь к похожему на дым потоку, то вижу его: темное пространство между падающей водой и выступом, как раз такого размера, чтобы сквозь него мог протиснуться человек.

— Что ты туда положила? — спрашиваю я у ночи.

Это дело всего лишь одного