Не будите во мне... некромантку - Ника Калиновская

А после, когда желудок моего собеседника взвыл громче любого болотного духа, я не удержалась и фыркнула, усмехнувшись, и шагнула к дому.

Ну всё. Точно свихнулась. Я, некромантка-дилетантка, которая вечно нарывается на неприятности, сама приглашаю столичного инквизитора к себе за стол. Может, дальше я ещё и званый ужин устрою с танцами покойников?

Глава 12. Странности в Ручейках

Мы позавтракали на скорую руку — я даже не заметила, что еда исчезла с тарелок быстрее, чем успела остыть. Видимо, голод и у инквизиторов вполне земной. Подхватив свою сумку, я поспешила за ним, потому что шагал Ригард так, будто собирался догнать рассвет и перегнать солнце.

Вскоре мы вышли к поселению. На краю дороги нас уже ждал мужик в серой рубахе, подпоясанной верёвкой. Крестьянин, должно быть, тот самый Пахом, про которого говорила Орлиха. Он стоял, опершись на повозку, и лениво ковырял в зубах соломинкой. Но стоило его взгляду упасть на меня — вся расслабленность слетела, плечи тут же нахохлились, будто он сам по себе хотел стать меньше ростом и незаметнее.

Я машинально поправила сумку на плече, ощущая на себе его косой взгляд. Неужели моя предшественница и правда была такой страшной, что крестьяне шарахались от одного её присутствия? Или дело вовсе не во внешности, а в силе, которой она владела? Может, для них некромант — уже само по себе чудовище, и неважно, тихая ты или шумная?

От этой мысли мне стало как-то не по себе, и я ускорила шаг, стараясь не отставать от инквизитора, который даже ухом не повёл на страхи крестьянина.

Пахом долго не хотел трогаться, пока я с Фонтийским устроились на повозке. Он то поправлял вожжи, то проверял колёса, но я-то видела, как краем глаза он всё время косясь смотрел именно на меня, будто ждал, что я в любой момент стану размахивать костями и вызывать мертвецов из ближайшей канавы. Я фыркнула, отвернувшись к дороге, но от этого легче не стало — его затылок светился откровенным недоверием.

— Вам бы в город ехать, а не по болотам шататься, — буркнул он под нос, щёлкнув кнутом. — Мы люди простые, и нас пугает ваше… ремесло.

Я сцепила руки на коленях, делая вид, что меня это нисколько не задевает, хотя внутри всё кипело. Инквизитор, разумеется, сидел рядом так, будто и не заметил напряжения. Невозмутимый и холодный, словно статуя.

— Ты смотри на дорогу, — отрезал он Пахому, и тот сразу перестал бормотать.

Ехали долго. Дорога сначала петляла меж полей, где золотила рожь и синели васильки, потом пошла в лес, где телега жалобно скрипела на корнях. Я ловила себя на том, что украдкой наблюдаю за профилем Ригарда — собранный, внимательный, он всё время словно слушал что-то невидимое вокруг. Ну а я… я делала вид, что занята мыслями, хотя больше думала о том, как бы не выдать себя неловким словом или взглядом.

К обеду мы наконец въехали в Ручейки. Небольшое, но шумное поселение: по улицам бегали мальчишки, женщины тянули корзины с товаром, пахло свежеиспечённым хлебом и дымом из кузницы. Я даже на миг почувствовала лёгкий укол тоски — вот он, нормальный, живой мир. И в нём нет места некромантке, которую все боятся.

Пахом свернул к каменному зданию с гербом на двери — местное управление магической полиции. Скинул нас почти бегом, махнув рукой, мол, дальше сами, и поспешно уехал.

Внутри было прохладно и пахло чернилами. За массивным столом нас встретил местный шеф — круглолицый мужчина с плешью, но с цепким взглядом. Он сперва вежливо улыбнулся, но стоило его глазам упасть на меня, как улыбка смазалась, и лицо сделалось каменным.

— В архивы? — переспросил он, слушая Ригарда, и развёл руками. — А зачем? Отсидитесь спокойно, отработайте своё наказание, и всё. Какие ещё бумаги?

Я заметила, как он снова бросил взгляд на меня, короткий, но полный недоверия. Словно он видел не девушку, а опасность, которую лучше бы немедленно выставить за дверь.

— Архивы вам ни к чему, — добавил он уже сухо, и в голосе слышалось что-то вроде скрытой угрозы. — Мы и сами знаем, что и где у нас происходит.

Я почувствовала, как внутри поднимается злость. Отлично. Ещё один, кто косится, будто я чумная. А Фонтийский только прищурился, и я поняла: спорить он всё равно будет.

Ригард не стал повышать голос, не стал угрожать или размахивать своими инквизиторскими полномочиями — он просто подался вперёд, опершись ладонями о стол, и посмотрел на местного шефа так, что тот дёрнул щекой и поспешил отвести взгляд. Воздух будто сгустился, я даже сама невольно поёжилась, ощущая эту тяжесть.

— Я сказал: архив, — повторил мужчина ровно, почти лениво, но в его голосе скользнул тот самый оттенок, от которого не спрячешься.

Местный начальник магполиции усмехнулся, но усмешка вышла нервной. Он кивнул и махнул рукой:

— Ну-ну, проходите. Раз уж столичному инквизитору так приспичило… Только потом не говорите, что зря время потеряли.

В его взгляде было что-то вроде скрытого насмешливого предупреждения, будто он заранее знал, что мы ничего не найдём. Так мы и оказались в задних комнатах здания. Там пахло сухой бумагой и пылью, в воздухе кружились золотистые соринки. Архивариус — сухонький старичок с седыми усами — торопливо притащил пару пухлых папок, и мы сели за длинный стол.

Ригард листал аккуратно, деловито, а я — нервно, почти вырывая страницы, потому что чем дальше мы копались, тем яснее становилось: ничего. Ни одного упоминания о бароне Контрийском, ни о его землях, ни о его наследниках. Будто не существовало вовсе.

— Не может такого быть… — вырвалось у меня, и я со злостью хлопнула папку. — Должно хоть что-то остаться. Барон, имения, слуги… хоть обрывок!

Архивариус смущённо кашлянул, поёрзал и проговорил осторожно:

— Ну… как сказать… Возможно, то, что вы ищете, находится в особом архиве. Секретном.

— В каком ещё секретном? — мрачно уточнил Ригард, и старик виновато развёл руками.

— Туда доступ закрыт. Только по специальному разрешению из столицы. Для простых работников вроде меня… — он замялся, явно опасаясь договорить, но я и так поняла. — Я и носа туда сунуть не могу.

Я посмотрела на инквизитора. Мы переглянулись — коротко, молча, но я уловила то же, что и он: слишком много совпадений и слишком много замалчиваний. Что-то