Последний танец Снежинки - Тина Солнечная

— Мне почти не больно…

— Ты теряешь слишком много крови, Эви. Так что молчи, дыши и постарайся не умирать. Прошу тебя.

Я закрываю глаза, чувствуя, как его тепло проникает в меня. Калеб что-то кричит, я чувствую, как карета ныряет в последний резкий поворот, и…

Люди в белом мелькают перед глазами. Чьи-то руки хватают меня, кто-то разрывает ткань на моём боку, кто-то что-то приказывает громким, уверенным голосом.

— Мы её не потеряем. Тащите удерживающие артефакты!

— Слишком бледная.

— Быстро, приготовьте настойку!

Голоса растворяются. Всё растворяется.

Тьма.

Я медленно прихожу в себя, ощущая странную тяжесть.

Что-то удерживает меня.

Медленно открываю глаза и чувствую тепло.

Айзек.

Он лежит рядом поверх одеяла, его рука перекинута через мою талию, дыхание ровное, глубокое. Спит.

Оглядываюсь и понимаю, что я в больнице. Видимо в палате. Он остался со мной, почему-то от этого внутри невероятное тепло. Потом вспоминаю, что Айзек предатель и верить ему нельзя.

Первый порыв — отстраниться. Но…

От того, что он рядом слишком хорошо. Слишком неправильно приятно.

Как бы я ни злилась на него, как бы ни пыталась оттолкнуть прошлое, его тепло сейчас — единственное, что даёт ощущение безопасности.

Я закрываю глаза и прижимаюсь к нему чуть ближе.

Он не просыпается, но его рука бессознательно сжимает меня крепче.

Я улыбаюсь.

И засыпаю снова.

Глава 14

Утро наступает слишком резко. Я моргаю, тяжесть в веках, голова чуть кружится, но сознание уже проясняется. Двигаюсь, и болезненный укол в боку напоминает о вчерашнем.

Айзека рядом нет.

Я провожу ладонью по одеялу там, где он лежал, но оно уже остыло.

Лёгкий стук в дверь, и заходит целительница — пожилая женщина с морщинами в уголках глаз. В её руках склянка с горько пахнущей жидкостью.

— Как себя чувствуешь?

— Лучше, чем вчера, — отвечаю хрипло.

Она смотрит на меня оценивающе, затем подаёт настой.

— Выпей. Это укрепит твои силы. Через час тебя выпишут.

С тоской смотрю на склянку, но всё-таки делаю глоток. Отвращение накрывает волной, но я заставляю себя проглотить целебную дрянь.

Час пролетает быстро.

Стою у дверей больницы, вдыхаю прохладный воздух и впервые ощущаю себя действительно живой после вчерашнего.

Калеб ждёт меня у кареты. Высокий, крепкий, всегда собранный. Когда он замечает меня, его губы едва заметно дёргаются.

— Доброе утро, — произносит спокойно, но я вижу, как его взгляд быстро пробегается по мне, оценивая.

— Утро как утро, — пожимаю плечами, подходя ближе.

— Ты бледная.

— Всегда была.

— Нет, не такая.

— Калеб, я в порядке.

Он смотрит долгим, изучающим взглядом, затем берёт меня за локоть, мягко, но уверенно.

— Пойдём.

Я позволяю ему помочь мне сесть в карету.

Когда мы въезжаем в город, меня накрывает ощущение чуждости. Здесь всё иначе. Узкие, словно сплетённые в хаотичный лабиринт улочки, дома с покосившимися крышами, нависающие над дорогой, как старые хищники, скрывающие добычу в своих тенях. Воздух густой, наполненный смесью дыма, пряностей, дешёвого алкоголя и чего-то ещё… сырости, разложения, тайны.

Этот город не живёт по обычным законам. Он — порождение ночи, созданное для тех, кто не боится шагать по его узким переулкам и не теряется в его безликих тенях. Здесь чужаков не любят, а чужаков в форме ищейки и подавно.

— Ты слишком напряжён, — тянет Айзек лениво, наблюдая за Калебом, который пристально изучает улицы. — Прямо сейчас ты выглядишь так, будто мечтаешь развернуть лошадей обратно.

Калеб не отрывает взгляда от дороги, но я вижу, как напрягается его челюсть.

— Я не привык работать в местах, где слово «закон» — лишь насмешка. Но это не значит, что я не справлюсь.

— А я привык.

Айзек ухмыляется, откидывается на спинку сиденья, вытягивает ноги так, что чуть не задевает Калеба.

— Ты тут уже бывал, да? — спрашиваю его, наблюдая, как он лениво ведёт взглядом за очередным прохожим, коротко кивает в ответ мужчине с татуировкой на шее.

— Именно.

— Только не говори, что на самом деле заманил нас сюда в своих личных целях, — уточняю, видя, как к нему подходят трое мужчин, переговариваются на непонятном наречии, передают что-то в его ладонь, и он так же незаметно это убирает.

— Нет, но это не значит, что я не могу совмещать, милая, — довольно улыбается Айзек, скользя по мне взглядом, от которого пробегает знакомый разряд электричества.

Калеб сжимает кулаки, но не вмешивается. Хотя мне кажется, если бы у него был выбор, он бы сейчас с удовольствием арестовал Айзека и всех остальных, кто попадается нам на пути.

— Это город воров, убийц и контрабандистов, — говорит Калеб, переводя взгляд на меня. — Надо вести себя осторожно.

— Только тебе, Калеб, — усмехается Айзек. — Это наш со Снежинкой город. Тут все такие же, как и мы. А если что-то случится, она под моей защитой.

— Твоя защита — не аргумент, — отрезает Калеб.

Я вздыхаю, приподнимая бровь:

— Может, пока вы не порешили друг друга, расскажете мне хоть что-то полезное? Как, например, найти нашего мастера?

Айзек усмехается, его пальцы легко касаются моей ладони, но я не реагирую.

— Мы его найдём, милая. Только сначала нам нужно доказать, что мы — свои.

— Я уже ненавижу этот план, — говорит Калеб.

Я ловлю себя на мысли, что в этом городе мне легче дышится. Не потому, что воздух тут чище — напротив, он густ, насыщен запахами прелой древесины, перегара и чужих секретов. Но здесь никто не знает, кто я. А если узнают — лишь пожмут руку. Никто не ищет меня, никто не ждёт моего провала, никто не держит меня в рамках. Здесь я могла бы исчезнуть.

Эта мысль цепляется за меня липкими пальцами соблазна. Если мне удастся спастись… Я могла бы бросить всё и исчезнуть в этом хаосе, раствориться в тенях улиц, стать призраком, которого не сможет поймать даже лучший из ищеек. Даже Калеб.

— Ты улыбаешься.

Я вздрагиваю от низкого голоса Айзека, его пристального взгляда, словно он сумел проследить за ходом моих мыслей.

— Приятно быть дома? — поддевает он, не сводя с меня глаз.

Я открываю рот, чтобы возразить, но осекаюсь. Не потому, что это правда. А потому, что это слишком близко к правде.

— Этот