Черное сердце фейри - Яна Вуд

– Сегодня будем тренироваться в Боевом зале замка, – проговорил Бран, неохотно оторвав взгляд от моих губ. – Думаю, соваться в лес, пока там бродят эти кровожадные ублюдки, крайне неосмотрительно.

Я не удержалась и фыркнула. Мне нравилось, что со мной Бран не стеснялся в выражениях и не строил из себя сказочного принца. Он язвил, отпускал саркастичные шуточки, мог быть жестким и мрачным, но при этом еще и улыбался невероятно открыто, соблазнительно и дерзко. Он был собой, настоящим, и не пытался притворяться и казаться тем, кем не был. Рядом с ним я ощущала себя так, точно всю жизнь бродила в беспросветном кошмарном лесу и наконец-то попала домой.

Сообразив, что молчание затянулось, я поспешно проговорила, почувствовав, как губы сами растягиваются в улыбке:

– Для начала не мешало бы перекусить!

Бран кивнул, предлагая мне пройти вперед. Но я, снедаемая любопытством, не удержалась от вопроса.

– Что это значит – «мэй лэран»? Ты повторяешь это уже не первый раз, а я не настолько сильна в языке фейри.

Но этот наглый мерзавец, таинственно усмехнувшись, мне не ответил. Глава 24. Бран

Стол ломился от угощений. Пикси на этот раз превзошли сами себя. Но мне кусок в горло не лез, потому что все, что мне хотелось отведать сегодня, это мягкие губы Кары. Из существа, которое я всем сердцем презирал и ненавидел, она незаметно превратилась в искушение, одержимость, мою невероятную заветную мечту, которую я не мог выбросить из головы, как сильно ни старался.

Я замечал, что Кара тоже начинала оттаивать. Она больше не избегала моего общества и не хмурилась всякий раз, когда я к ней обращался. А порой я чувствовал на себе ее взгляды, и будь я проклят, но в них не было ненависти, да и скромности тоже. Ведьма смотрела на меня так, словно я был шоколадным трюфелем, который ей не терпелось отведать.

– Сколько лет ты прожил здесь один? – спросила Кара, и мое веселое настроение сгорело, как мотылек, угодивший в пламя костра.

Я молчал, хоть и понимал, что просто оттягивал неизбежное. Но мне страсть как не хотелось произносить это вслух, ибо тогда годы моего одиночества делались дьявольски реальными и давили на плечи так, словно желали размазать по земле сапогом, как паука.

– Восемь десятков лет, – выдавил я, уставившись в стол.

– Твою мать! – вырвалось у нее. – И ты еще жив? А где седые волосы?

И я неожиданно рассмеялся. Знал, она сказала это нарочно. Не хотела жалеть меня, подталкивать ближе к краю пропасти, окутанной туманом отчаяния, страха и тоски. И я был ей за это благодарен. Я чувствовал, в глубине души она понимала меня. Возможно, как никто другой в этом мире. Одна бесконечно одинокая душа всегда призна́ет другую.

Ведьма подалась вперед, на дне больших небесно-серых глаз плескалось любопытство.

– А сколько тебе лет?

Я пожал плечами.

– Почти сто пятьдесят.

Кара зашлась хриплым смехом, от которого по моей коже, как круги по воде, побежали мурашки.

– Старика-а-ашка, – игриво пропела она. И мне захотелось поймать этот звук, запечатать его в бутылке и пить каждый день вместо вина.

– А сколько лет тебе? – спросил я.

Кара покраснела, как сочная спелая вишня. Тьма, неужели это сравнение действительно пришло мне в голову? Я невольно коснулся груди рукой. Могла ли там появиться дыра, через которую утекал мой рассудок и запасы желчи, всегда казавшиеся мне неиссякаемыми?

– Девятнадцать, – ответила Кара. – По сравнению с тобой я, считай, еще не жила.

Я покачал головой.

– Не забывай, это по меркам смертных я древний, а по меркам фейри еще молод. К тому же бытие смертных короче, а стало быть, протекает иначе. Ваши жизни наполнены действием, смыслом, когда наши напоминают вечную ночь без рассвета.

Тьма, неужели я действительно добровольно говорил о смертных что-то хорошее? Защищал их? Вероятно, я сошел с ума. Интересно, меня часто роняли в детстве?

Кара усмехнулась.

– Я думала, ты презираешь смертных и все, что с ними связано.

Я мысленно рассмеялся. Тьма, дорогая, не ты одна. А вслух с напускным спокойствием проговорил:

– Я все еще презираю. Но это не значит, что я не могу подмечать в их жизни что-то хорошее.

Бред. Просто одна дьявольски красивая ведьма выжгла все разумные мысли из моей головы и, кажется, заставила меня иначе смотреть на тех, кого я ненавидел всю жизнь. Только я не был готов признаться в этом даже самому себе, оттого и выдал эту невразумительную чушь.

Кара, видимо, была со мной солидарна. Потому как с ее губ сорвался нервный смешок.

– Ну-ну, – только и проговорила она и склонила голову набок, изучая меня. – Знаешь, мы, смертные, ведь и правда не так плохи, как ты привык считать.

– М-м-м, – промычал я нечто невразумительное, видимо, растеряв не только последние мысли, но и слова.

– Думаю, ты был прав тогда, мы, ведьмы, фейри и люди, не так уж и отличаемся друг от друга, – добавила она, продолжая выжигать пламенным взглядом на моем лице невидимое клеймо. – Конечно, у нас есть особые черты, традиции, привычки. Но мы так же рождаемся у матерей, заводим семьи, взрослеем, жаждем любви и тепла.

Капля пота скатилась меж лопаток по моей спине при этих словах.

«Жаждем любви и тепла…» Тьма, то, как она это произнесла, заставило меня затаить дыхание, пальцы сами так и тянулись к ней. В этой ведьме сочетались несочетаемые вещи, и они вызывали во мне ураган желаний и чувств.

Если прежде, в отношениях с девушками-фейри, я всегда искал лишь одного: прикосновений, слияния языков, проникновений, единения тел, удовольствия, что прошибало тело насквозь, подобно разряду молнии, то сейчас все обстояло иначе.

Конечно, я желал Кару. Да и как ее можно было не желать? Ведьма походила на ожившую соблазнительную мечту, созданную провидением специально для меня. Эти большие глаза, что смотрели так проникновенно; стройные ножки с крошечными пальчиками; длинные волосы цвета предрассветного сумрака; яркие губы, всегда припухшие, точно она только что страстно целовалась; высокая аккуратная грудь; и тонкая талия, которую мне до дрожи в ногах хотелось сжать жаждущими пальцами.

Но я желал не только этого. Даже не так. В первую очередь я желал другого. Обнять ее, прижать к себе, чтобы Кара растаяла, став податливой и мягкой в моих руках, как топленый воск. Вдохнуть неповторимый запах ее волос – горький шоколад, сладость спелых ягод, лес после дождя. И долго-долго держать в объятиях, вслушиваясь в гулкий