Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

— Сотрите.

— Почему?

— Потому что если это увидят, меня спросят, кто читал. А я читала.

С этим я спорить не могла.

Я взяла полено, подержала над огнём. Угольные буквы темнели, потом расплывались, потом пламя схватило край. Фраза исчезла в огне.

Ищи ту, что сбежала не одна.

Теперь она была только во мне.

— Кто носит медную застёжку? — спросила я.

Малуша долго молчала.

— У Твердяты люди такие носят. Не все. Те, кто при нём.

— Почему сразу не сказала?

— Потому что у Твердяты длинные руки.

— Кривые?

Малуша не улыбнулась.

— Длинные.

Я посмотрела на окно. За тканью снова лежала ночь. Обычная. Чёрная. Невинная, если не знать, что пять минут назад кто-то пытался заглянуть в терем пятой жены.

— Он хотел войти?

— Не знаю.

— Или проверить, что у нас есть.

Малуша обняла себя руками.

— Может, он слышал.

Я посмотрела на стол.

Береста. Гребень. Зубец. Чёрная трава.

Страница исчезла.

Фраза сгорела.

Но кто-то уже понял: я не остановилась.

Ночью я почти не спала. Сидела у печи, кочергу держала рядом. Малуша сперва дремала у двери, потом всё-таки провалилась в сон — тяжёлый, тревожный. Я слушала её дыхание, скрип дерева, редкие голоса караула.

Перед рассветом меня всё же сморило.

Проснулась я от холода.

И от того, что Малуши не было.

Лавка у двери пустая.

Шубка лежит на полу.

Кувшин тоже исчез.

Я вскочила так резко, что перед глазами потемнело.

— Малуша?

Тишина.

Дверь была закрыта, но внутренний засов отодвинут. Значит, её выпустили. Или заставили выйти.

Я ударила в дверь кулаком.

— Открыть!

Караульный снаружи буркнул что-то сонное. Засов поднялся.

— Где моя служанка?

— К колодцу пошла. Воды надо было.

Без меня.

После ночи.

Я выскочила наружу в одном тёплом платке, не чувствуя холода. Снег хрустел под ногами. У колодца уже стояли две женщины. Одна закрывала рот рукой. Другая шептала молитву.

Малуша сидела на снегу.

Кувшин разбит рядом.

На губе — кровь.

Щека распухала. Плат сбился набок. Она держала ладонь у рта и смотрела в землю так, будто если не поднимать глаз, всё можно отменить.

— Малуша.

Она вздрогнула.

— Не надо, госпожа.

Я опустилась перед ней на колени.

— Кто?

— Упала.

— Не ври.

— Упала.

Я осторожно убрала её руку. Рассечённая губа. Удар справа. Не падение. От падения с кувшином она разбила бы ладонь, колено, локоть. Здесь был точный удар по лицу.

— Кто?

Глаза у неё наполнились слезами.

— Сказали молчать.

Во дворе стало тихо.

Слишком тихо.

Женщины у колодца отступили. Караульный у терема смотрел в сторону, будто снег на стене вдруг стал очень интересным.

Я почувствовала, как поднимается злость.

Не горячая.

Холодная.

Такая, с которой удобно резать ткань, вскрывать кожу и записывать факты в протокол.

— Кто сказал?

Малуша заплакала беззвучно.

— Я не слышала имени.

— Что слышала?

Она сглотнула, поморщилась от боли.

— Только одно слово.

Я наклонилась ближе.

— Какое?

Малуша подняла на меня испуганные глаза.

— Лада.

За моей спиной кто-то резко вдохнул.

Я медленно обернулась.

У крыльца стоял Твердята Кривой.

Смотрел на нас.

И улыбался так, будто только что понял: пятая жена всё-таки умеет читать следы.

Но следы теперь будут оставлять на живых.

Глава 17 Не трогайте моих

Твердята Кривой улыбался.

Не широко. Не радостно. Так улыбаются люди, которые знают: им ничего не будет.

Малуша сидела на снегу у колодца, прижимая ладонь к разбитой губе. Плат съехал на плечо, волосы выбились, щека быстро наливалась красным. Кувшин лежал рядом черепками. Вода уже впиталась в снег и стала тёмным пятном у её коленей.

Вокруг стояли женщины.

Смотрели.

Молчали.

Я слишком хорошо знала этот круг молчаливых свидетелей. В моём мире они потом говорили следователю: «Мы ничего не видели». «Она сама упала». «Они просто ругались». «Мы не хотели вмешиваться».

Здесь говорили бы иначе.

«Так вышло».

Я опустилась перед Малушей на колени.

— Убери руку.

Она замотала головой.

— Госпожа, не надо.

— Убери.

Голос у меня получился жёстче, чем я хотела. Малуша вздрогнула, но послушалась.

Рассечённая губа. Удар справа. Щека распухает. Зубы целы — уже хорошо. Под нижней губой кровь смешалась со снегом. На шее следов пальцев нет. Значит, не душили. Просто били. Быстро, сильно и так, чтобы поняла.

— Голова кружится?

— Нет.

— Тошнит?

— Нет.

— В глазах двоится?

— Нет, госпожа.

— Встанешь?

Она попыталась, но ноги дрогнули.

Я подхватила её под локоть.

И только тогда заметила: у Твердяты взгляд задержался именно на моей руке, поддерживающей служанку.

Ему было смешно.

— Служка воду несла, — сказал он лениво. — Ноги не удержали. Зима, княгиня. Скользко.

Я подняла на него глаза.

— Скользко у неё было справа от лица?

Несколько женщин у колодца опустили головы.

Твердята чуть прищурился.

— Острый язык у пятой жены.

— А у тебя люди с медными застёжками на рукавах.

Улыбка исчезла.

Ненадолго.

Но исчезла.

Любомир, стоявший у крыльца, медленно выпрямился. Караульный перестал смотреть на стену. Даже женщины перестали дышать слишком громко.

— Не знаю, о чём речь, — сказал Твердята.

— Зато я знаю.

— Княгиня везде видит следы.

— А ты везде оставляешь грязь.

Малуша тихо охнула:

— Госпожа…

Я встала. Снег прилип к подолу, колени промокли, пальцы заледенели. Но злость грела лучше печи.

— Кто бил? — спросила я.

Никто не ответил.

— Кто видел?

Молчание.

— Кто стоял у колодца, когда она пришла?

Женщины отступили ещё на шаг.

Твердята усмехнулся.

— Не бояре на совете, чтобы тебе ответы держать.

— Нет. Люди. Поэтому и спрашиваю.

— Люди жить хотят.

— А Малуша нет?

Он посмотрел на служанку.

Так, как смотрят на разбитый кувшин.

— Малуша — девка. Сегодня губа, завтра забудет.

Я шагнула к нему.

Любомир двинулся следом, но не успел.

— Ещё раз скажешь о ней так, — произнесла я тихо, — я забуду, что в этом доме княжья жена не дерётся.

На дворе стало очень тихо.

Твердята посмотрел на меня сверху вниз. Он был широким, тяжёлым, с перекошенным лицом и глазами человека, который привык, что слабые сами отходят с дороги.

— А если не забудешь?

Я не