Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

колени действительно дрожали. Не от страха уже. От холода, злости и слабости тела, которое до сих пор не понимало, почему его хозяйка так стремится погибнуть.

Ратибор подошёл ближе.

— Ты довольна?

Вопрос прозвучал резко.

Почти зло.

— Нет.

— Ты получила шум перед обрядом.

— Я получила шанс, что её не ударят второй раз.

— Ты думаешь, мой приказ остановит всех?

— Нет.

— Тогда зачем?

Я посмотрела на Малушу. Варка уже появилась у колодца и ворчливо осматривала её лицо, ругая всех сразу: лёд, дурных девок, дурных мужиков и дурных князей, у которых во дворе бьют тех, кто воду носит.

— Затем, чтобы она знала: если её ударят, кто-то назовёт это ударом. А не судьбой.

Ратибор молчал.

— Вы не понимаете, княже. В моём мире… — я остановилась. Исправилась: — В моём прошлом я слишком часто видела женщин, которых заставили поверить, что их боль — мелочь. Синяк — семейное дело. Кровь — сама виновата. Смерть — несчастный случай.

Он смотрел на меня внимательно. Не перебивал.

— Я больше не хочу быть той, кто молча записывает итог.

— Ты не записываешь. Ты вмешиваешься.

— Да.

— И за это платят другие.

Слова ударили точно.

Я посмотрела на Малушу.

— Знаю.

И это было хуже всего.

Потому что он был прав. Я тронула тайну — ударили её. Я искала Ладу — разбили губу Малуше. Я произносила имена — за них теперь отвечали живые.

Ратибор сказал тише:

— Если считаешь людей своими, учись не только защищать их криком.

— А как?

— Так, чтобы враг не знал, кого ты любишь.

Я замолчала.

В этом тоже была правда.

Холодная, княжеская, неприятная.

Но правда.

Варка подвела Малушу к нам.

— Жить будет, — буркнула она. — Губа рассечена, зубы целы. Голова не треснула, хоть ума у всех тут немного. Девке покой нужен. И не реветь, а то распухнет ещё хуже.

— Спасибо, — сказала я.

Варка посмотрела на меня исподлобья.

— Не благодари. Лучше перестань людей под ножи подставлять.

Малуша тихо сказала:

— Бабка…

— Молчи. Тебе теперь это полезно.

Но руку Малуши Варка держала крепко. Почти бережно.

Мы пошли к дальнему терему втроём: я, Малуша и Варка. Ратибор остался у колодца с Любомиром. За спиной я слышала его короткие приказы, тяжёлый голос Добрыни, быстрые ответы караульных.

Дом наконец зашевелился.

Не потому что служанку ударили.

Потому что князь велел заметить.

В дальнем тереме Варка промыла Малуше губу тёплой водой, приложила холодную тряпицу, дала пожевать какой-то горький лист.

— Не глотать, — приказала она. — Выплюнешь, когда скажу.

Малуша кивнула.

Я сидела рядом и чувствовала, как злость медленно сменяется усталостью.

Когда Варка ушла, Малуша долго молчала. Потом вдруг сказала:

— Я правда слышала.

— Знаю.

— Нет. Не только имя.

Я повернулась к ней.

Она сидела на лавке, маленькая, бледная, с распухшей губой и огромными испуганными глазами.

— Перед тем как ударили, один сказал: «Не суй нос к Ладе». А другой ответил: «Поздно. Пятая уже читает».

У меня по спине прошёл холод.

— Другой?

Малуша кивнула.

— Их было двое.

Я медленно встала.

— Что ещё?

— Пахло рекой.

— Рекой?

— Смолой. Рыбой. Мокрой верёвкой. Как от лодейщиков на пристани, когда они в город приходят.

Пристань.

Слово открыло новую дверь.

Лада сбежала не одна.

Варяжская монета.

Лодейщики.

Река.

Я подошла к окну дальнего терема. За ним двор снова делал вид, что живёт обычной жизнью. Но теперь я знала, куда ведёт следующий след.

Не в кладовую.

Не в баню.

Не в церковь.

К воде.

Туда, где исчезают женщины, если кто-то заранее готовит лодку.

Глава 18 Пристань

К пристани меня выпустили не сразу.

Сначала спорили.

Потом запрещали.

Потом звали Добрыню.

Потом Добрыня пришёл, посмотрел на меня так, будто я была не княжья жена, а трещина во льду, и сказал:

— Зачем тебе к реке?

— Проверить Микулу.

— Микула в тёплой избе.

— А его брат на пристани. И ещё двое раненых после вчерашней свалки у лодейщиков.

Добрыня прищурился.

— Откуда знаешь?

Я посмотрела на Малушу.

Она сидела у печи, с распухшей губой, бледная, но упрямая. После вчерашнего удара ей велели молчать. Поэтому она молчала так выразительно, что вся комната понимала: новости в тереме ходят быстрее княжьих приказов.

— У меня хороший слух, — сказала я.

Добрыня хмыкнул.

— У тебя опасный слух.

— Зато полезный.

— Князь велел тебя беречь до обряда.

— Именно. Если я останусь запертой, меня будут беречь только стены. А стены вчера не помешали человеку подойти к окну.

После этого Добрыня замолчал.

Он не любил, когда довод был сильнее приказа.

В итоге меня выпустили.

Не одну, конечно.

Со мной пошли Любомир, двое дружинников и Малуша, хотя Варка громко ругалась, что девке с разбитой губой надо лежать, а не таскаться за госпожой, у которой вместо ума — горящий веник.

Малуша всё равно пошла.

— Я не оставлю вас одну, — прошептала она, когда мы вышли со двора.

— Со мной трое вооружённых мужчин.

— Вот поэтому и не оставлю.

Возразить было нечего.

За воротами княжьего детинца Стужин-град оказался другим.

До этого я видела его кусками: двор, гридница, церковь, баня, переходы, стены. Теперь город раскрылся шире — шумный, тесный, живой. По узкой улице тянули сани с дровами. У кузни били молоты. Дети в полушубках носились у забора, но замолчали, увидев дружинников. Женщина с корзиной рыбы поклонилась мне так низко, что я не сразу поняла: кланяется не мне, а княжьей гривне на моей шее.

Пахло дымом, кислой капустой, лошадьми, мокрой шерстью и рекой.

Реку я почувствовала раньше, чем увидела.

Сырой холод. Рыбья чешуя. Смола. Мокрая верёвка. Тот самый запах, о котором сказала Малуша.

Запах людей, которые били её у колодца.

Пристань лежала ниже города, у широкого серого изгиба Стужи. Река была наполовину скована льдом. У берега лёд темнел, ломался, дышал водой. На снегу стояли сани, бочки, связки вёсел, рыбацкие сети, перевёрнутые лодки. Люди двигались быстро, не поднимая голов: грузили мешки, чинили полозья, спорили над верёвками.

И всё равно, когда я появилась, работа замедлилась.

— Княгиня на пристани, — пробормотал кто-то.

— Пятая, — шепнул другой.

Любомир услышал.

— Ещё раз так назовёшь — будешь пятым, кто сегодня полезет в