Развод. Отринутая истинная генерала-дракона - Мила Зайн

Я всё ещё не реагирую. Стою, как каменный, слушаю треск поленьев и собственное ровное дыхание.

Значит, некромантия… «дорогая» Лиран⁈

Что ты сотворила с нашим ребенком, ведьма? Придушу.

Где-то на краю сознания мой дракон шевелится, но тоже молчит. Не рычит, не требует крови, не рвётся наружу. Просто затихает, будто прислушивается.

— Это не ваше дитя, — произносит Валексия.

Слово падает в тишину.

— Вы уверены? — мой голос звучит спокойно, почти чуждо, и от этого спокойствия старуха вздрагивает сильнее.

— Мои руки не обманешь никаким ритуалом, — она выставляет перед собой раскрытые ладони со стёртыми линиями судьбы. — Полвека я держала ими новорождённых Аматерас. В каждом текла кровь дракона. В этом… — она запинается, подбирая слова, — это вообще не дитя. Не в человеческом смысле. Нечто. Оно имитирует жизнь, как зеркало имитирует свет, но внутри пустота.

Мир сужается до этой комнаты. До её дрожащего голоса. До бешено бьющейся жилки на её виске.

— Ребёнок жив?

Валексия мнётся:

— Я не могу это наверняка утверждать…

— Почему придворные маги подтверждали моё отцовство? — спрашиваю я.

— Стандартный обряд читает ауру. А… плод в утробе Лиран… отражает чужую ауру. Чем больше срок, тем хуже ему удаётся маскировка. Теперь ложь расползается по швам, и я…

— Почему вы пришли ко мне? — перебиваю я. — Вы боитесь. Я вижу это. Но говорите. Почему?

— Я пришла к вам, потому что больше некому сказать. Император не послушает. Совет слеп. А вы…

Она осекается, прижимает ладонь к губам, но потом резко опускает руку и выпрямляется. В её глазах появляется странный блеск — смесь страха и отчаянной решимости.

Валексия молчит несколько секунд. Потом её губы сжимаются в тонкую линию.

— Потому что вы потеряли её, — произносит она тихо, почти шёпотом. — Вашу истинную. И я видела, как вы смотрели на неё все эти пять лет. — Она поднимает на меня мутноватые от возраста глаза. — Вы не жестоки, генерал. Вы сломаны. А сломанный мужчина, если он не дурак, способен услышать правду. Даже если она ему не нравится.

Сломан.

Она произносит это так просто, будто констатирует погоду.

Сломан. Я стою, и внутри проворачивается что-то огромное, чугунное, похожее на откат после боя, когда адреналин схлынул и ты понимаешь, что ранен. Только рана эта не от стрелы или клинка.

Я снова вспоминаю ночь с Лиран. Туманную, смазанную, как размытая акварель. Я был пьян. Раздавлен собственным бессилием. Потому что тело Айлин годами не принимало мой огонь, и я боялся, что это конец.

Ведьма возникла из темноты, словно оживший морок. Я не помню деталей. Только ощущение холода, липкого отвращения, а потом лишь пустоту.

Наутро она объявила, что я был с ней.

Отец был рад. Он ждал новостей. И дождался…

Позже маги подтвердили, печать беременности читалась однозначно. Император велел мне замолчать. Сказал, что чудо произошло, что Империя спасена, что нужно просто принять это. И я… принял.

А теперь оказывается, что та ночь не принесла результата. Что мой позор, моё предательство Айлин — всё это было напрасно.

Я не зачал ребенка в чужой утробе.

Я кладу руку на спинку кресла. Дерево под пальцами нагревается, начинает потрескивать, но я не чувствую жара. Моя магия буйствует, не находя выхода.

— Императорские маги… — начинаю я и тут же замолкаю.

— Они либо в заговоре, либо слепы, либо не хотели видеть, — отрезает Валексия. — Я стара и уже ничего не боюсь, кроме одного: умереть, не исполнив последний долг перед вашим домом. Серафина, упокой её боги, доверяла мне своих детей. Я не предам её память.

— Это не моё дитя, — повторяю я вслух, пробуя слова на вкус. — Чьё оно?

— Не знаю, — Валексия качает головой. — Но оно не человеческое. И не драконье. Оно питается силой носителя.

— И что это значит?

— Я не знаю ответы, но чувствую угрозу.

Я подхожу к окну. В отражении вижу своё бесстрастное, жёсткое лицо, как у статуи. Только в глазах отсвечивает пламя, которое сжигает меня изнутри.

Что вообще, Хаос его дери, происходит?

Беру себя в руки, оборачиваюсь с бесстрастным выражением на лице:

— Вы понимаете, что будет, если об этом узнают? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Понимаю, — отвечает Валексия. — Поэтому пришла к вам, а не в Совет.

А я смотрю на свои руки. Они снова кажутся мне в крови. Сколько после казни своей бывшей жены я тер их о камзол, до дикой боли, но кровь не исчезала. Я запирался в кабинете и драл кожу до мяса, пытаясь стереть невидимые пятна.

Айлин не вернуть!

— Генерал, — голос Валексии возвращает меня из чёрной ямы воспоминаний. — Что вы будете делать?

— Сначала Совет, — я разжимаю кулаки. — Кейран. Потом займусь ведьмой. И теперь разговор с ней будет другим.

— Вы обещаете мне защиту? — она смотрит прямо, не отводя глаз.

— Ваше имя не прозвучит, — я кладу ладонь на грудь, где под камзолом бьётся печать командующего легионом. — Слово генерала.

Валексия шумно, с облегчением выдыхает и на мгновение становится видно, как тяжело ей дались последние минуты. Она кивает, поправляет сумку на плече и направляется к двери. У порога задерживается.

— Берегите себя, дитя, — говорит она тихо.

Дверь закрывается. Я остаюсь один.

Мысль, от которой я шарахался последние десять минут, накрывает с головой: если это не моё дитя, то чьё?

Фенриса, который пляшет вокруг госпожи с амулетами? Он тоже некромант? Или она носит дитя Кейрана?

Кто из них был с ведьмой кроме меня? Или все разом?

И что Валексия имела ввиду, когда говорила, что дитя не человеческое? И что в чреве ведьмы плод, который видимо живет, за счет того, что питается силой Лиран… черной магией?

Значит папочкина бесценная ведьма, оказывается, некромант… Интересно, отец знает?

Дракон внутри просыпается. Медленно, тягуче, как просыпается вулкан перед извержением. Он не рычит, он дрожит. Странной, почти тоскливой дрожью, которую я не могу понять. Словно ждёт.

— На Совете я снесу Кейрану голову, — шепчу я в пустоту, — а потом вытрясу из ведьмы правду. Всю до капли.

Двери зала Совета распахиваются передо мной.

Я вхожу, и десятки взглядов скрещиваются на моём лице. На