Волк и воробушек - Иоланда С

Было бы неуместно радоваться горю Хильды. Особенно после того, как она была так добра ко мне. Ко мне. Которая тоже считается врагом. Но разве немцам было дело, когда французские тёти оплакивали своих молодых племянников, убитых в бою? Или в этом мире всё же осталось немного человечности, которую мы не видим из-за того, насколько ужасными были события?

— О, Райнер. Твоя тётя вне себя от горя. Мне нужно побыть с ней. Помочь ей спланировать… о, я даже не могу выговорить это. Твоя бедная кузина…

Райнер мельком смотрит на меня. Я воспринимаю это как сигнал уйти. Я исчезаю, но, притворяя дверь гостиной, задерживаюсь снаружи на мгновение. Если Хильда уедет, куда я денусь? Страх порхает в моей груди. Райнер заставит меня пойти в лагерь, чтобы присматривать за мной? Я хватаюсь за шею и заставляю себя сглотнуть и дышать. Я прижимаюсь к дверному косяку и пытаюсь слушать в щёлочку.

— Ты знаешь, насколько это опасно для тебя — уезжать, — наконец говорит Райнер. — Если тебя остановят… если кто-то узнает…

— У меня есть документы, которые ты мне дал. Со мной всё будет в порядке. Я не брошу свою сестру одну с похоронами её мёртвого сына, — вызывающе отвечает Хильда.

Короткая пауза. Райнер наконец вздыхает, признавая поражение. Я могу представить, как он проводит рукой по волосам.

— Я не могу оставить её здесь одну.

— Делай что должен. Я должна быть рядом с Эммой. Ты это знаешь. Ты приедешь на… — очередное рыдание, прежде чем Хильда высмаркивается, но Райнеру не нужно, чтобы она заканчивала.

— Я ничего не могу обещать. Ты же знаешь это, Mutter. — Мать?

— Конечно, не можешь! — отрывисто бросает она. Райнер молчит. — Ты предпочтёшь остаться здесь, чем быть с семьёй в трудную минуту. Заниматься своим ужасным лагерем и своей новой игрушкой.

Её оскорбление жалит. Но если бы не недавние события, я бы с гордостью возразила.

— Мы говорим не о дневной поездке туда и обратно. Будь благоразумна. Двенадцать часов поездом до Берлина. Как минимум. И это если не будет задержек или проблем.

Он не обращает внимания на её другой комментарий.

— Конечно, отговорки.

Она высмаркивается. Скрип половицы предупреждает меня, что нужно уходить. Я спешу на кухню, чтобы поставить чайник для чая.

То, что Хильда — его мать, объясняет всё. Её гордая преданность ему. Французский язык. Но почему его мать не отправили в более безопасное место, чем это? Она настояла, чтобы остаться поблизости, или это было его предложением? Пока чайник закипает, я собираю осколки разбитой тарелки и выбрасываю их. Райнер входит — наконец-то. Он начинает говорить, но останавливается, увидев чайник на плите. Он вздыхает, выглядя благодарным.

— У Хильды племянник погиб в бою. Спасибо за чай.

Его голос тихий, сдержанный. Брови сведены домиком. И хотя его взгляд устремлён на меня, он очень отстранённый.

Даже если кажется, что в мире больше нет человечности, я решаю сохранить свою. Я сжимаю губы и опускаю взгляд, выражая соболезнования.

— Мне жаль это слышать.

Чайник начинает свистеть, я иду к плите за ним. Свист затихает, когда я разливаю кипяток по кружкам и достаю пакетики с чаем. Райнер ставит маленькую сахарницу на поднос между кружками. Я возвращаюсь к нему с чайными пакетиками в руке.

— Ей нужно будет уехать отсюда на некоторое время. Организовать похороны. Быть рядом с сестрой. А поскольку скоро Рождество, она, возможно, останется до нового года, чтобы сестра не осталась одна.

Уже почти Рождество? Я забыла, что уже декабрь. По лицу Райнера видно, что ему нужно сказать мне больше, поэтому я не перебиваю жгучими вопросами. Судя по всему, она уедет как минимум на месяц.

— Боюсь, ты останешься здесь одна, и… это заставляет меня сомневаться.

Он не хочет оставлять меня одну. Он не доверяет мне — боится, что я попытаюсь сбежать. И он прав. Хуже всего то, что если он мне не доверяет, он может просто отправить меня в лагерь и держать под надзором — там, где мне самое место.

— Сомневаться, герр Вольф? — я поднимаю на него глаза, делая вид, что не читаю его мысли. Хотя мне хочется верить, что после нашей близости прошлой ночью он не избавится от меня так легко, он всё ещё мой похититель. Я опускаю чайные пакетики в дымящиеся кружки, приближаясь к нему. Моя рука слегка касается его. Я вдыхаю его запах, его знакомый аромат успокаивает.

Райнер напрягается от моего прикосновения, но не отодвигается. Он слегка поворачивает голову, тоже вдыхая мой запах. Мы оба молчим, прежде чем он наконец заговаривает.

— Позволь мне обдумать план, хорошо? Мне нужно сейчас уйти. Проследи, чтобы она сегодня отдохнула.

Я быстро киваю. Он поднимается наверх, в свою комнату, а я несу поднос с чаем в гостиную.

Мы с Хильдой некоторое время сидим в тишине. Нежное позвякивание ложек о керамические кружки отдаётся в моих ушах, пока мы размешиваем сахар. Хильда держит кружку обеими руками — для тепла и утешения — и осторожно отпивает. Она заговорит, когда будет готова, поэтому я не настаиваю и использую тишину, чтобы поразмышлять о том, как одиночество пойдёт мне на пользу.

Сбежать будет трудно. Снег за домом нетронутый и глубиной не меньше двух футов. Это оставит неоспоримые следы. Спереди обычно грязно или скользко, а идти пешком по тропинке в город будет сложно без ботинок. Хильдины, вероятно, будут слишком малы, а если украсть пару Райнера, они будут слишком велики. Мне также нужно украсть машину или найти способ выбраться из города — ещё одна проблема. Хильда сказала мне, что город полон сочувствующих нацистам. Схватят ли меня при виде или я смогу слиться с толпой? В конце концов, на мне нет тюремной одежды или знаков. Но оставаться в городе на какое-то время — не вариант.

Хильда прочищает горло — она уже что-то сказала мне однажды, а я не поняла. Она выжидающе поднимает брови, ожидая ответа. Я виновато улыбаюсь.

— Простите. Что вы сказали?

— Я сказала: очень мило с твоей стороны принести мне чай и посидеть со мной, — повторяет она. — Уверена, для тебя радостно слышать о смерти ещё одного немца. — Её тон горький.

Я качаю головой, выражая соболезнования в самой простой форме.

— Нет, Хильда. Мне жаль вашу потерю.

Должно быть, она принимает это, потому что кивает и похлопывает меня по руке. В конечном счёте, я решаю, что лучше вести себя с состраданием.

— Ты добрая девочка, — шепчет она и снова отпивает чай. — Уверена, Райнер сказал тебе,