Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Похоже, кто-то знал, что он попытается войти: барьер был наложен нарочно крепкий — тяжёлый, плотный, сплетённый так, что даже ему не под силу было прорваться внутрь без шума.

Он криво усмехнулся. В его глазах не было ни тени веселья.

Слетев с меча, он уверенным шагом направился к главным вратам.

Охранники, собравшиеся было преградить путь, вгляделись в его лицо — и молча расступились. Один из них даже отодвинул засов и приоткрыл створку ворот, отменив ночной запрет.

Цзи Боцзай пересёк порог, его одежды взметнулись, как крылья хищной птицы — и в следующее же мгновение он исчез за поворотом.

Мин И внезапно распахнула глаза, хотя ещё мгновение назад спала.

Чжоу Цзыхун нахмурился. Он уже открыл рот, чтобы упрекнуть: почему снова не спите как следует? — но замер, увидев, как её защитный щит вдруг расширился, охватывая теперь и его самого.

— Что случилось? — спросил он, откладывая в сторону свиток.

Мин И ничего не ответила. Она просто молча села в кровати и уставилась в сторону резных дверей из лакированного дерева, ведущих в сад.

Двери были плотно закрыты.

И вдруг — как по мановению, без звука — створки распахнулись. Холодный ветер ранней весны вкатился в комнату, взвихрив занавеси, задрожал пламень — и погас. Комнату окутала темнота.

Во дворе, прямо за порогом, стояла фигура. Ветер обтекал её, как вода камень. Из тени исходила глухая угроза — убийственное намерение не скрывалось и не пряталось. Оно звенело в воздухе, как туго натянутая тетива.

Мин И моргнула — и вдруг рассмеялась.

— Вот бы и мне иметь такую силу, как у Вашего Величества, — сказала она, не вставая, голос её был ровным, но с колкой усмешкой. — Увидела бы, кто приблизился к любимому, и тут же — с визитом. Убивать. Будь у меня такая сила, небось та самая Тяньинь не вышла бы живой из вашего кабинета с книгами.

Впервые она застала его с другой в тот самый день — в его кабинете, в комнате, где он хранил свои книги. И если бы он тогда не заметил её, притаившуюся на перекладине потолка, то, без сомнения, довёл бы всё до конца. До самой последней черты.

Цзи Боцзай переступил порог. Губы его были бледны, голос — глухой:

— Я — тот, кого ты любила?

Мин И улыбнулась, лукаво и весело, как будто всё это — просто шутка:

— По крайней мере, когда-то да. Если бы нет… не думаю, что я так люто вас возненавидела бы, когда узнала, на что вы способны.

— Если ты любила меня, — тихо опустив взгляд, произнёс он, — то почему не простила?

Мин И, не меняя положения, уронила голову на колени Чжоу Цзыхуна и, вздохнув, покачала головой:

— Любовь может вместить и цветение весны, и снег зимы, и жар кухни, и скуку быта. Но в неё не помещается грязь. Тем более, если она проливается сверху, как яд.

— К тому же… — она на миг задумалась, — это было когда-то. А что теперь — кто знает.

— Мин И.

— А, я здесь, — отозвалась она, морщась. — Ваше Величество, ночь на дворе. Вы не спите?

Он пристально посмотрел на неё, затем на Чжоу Цзыхуна. Его голос стал резче:

— Тебе он нравится?

Тот самый человек, к чьим коленям она сейчас прижалась, словно кошка. Мягкая кожа, утончённые черты, книжная учёность — и эта молчаливая невозмутимость, как вызов. Ни одной попытки убрать её руку, ни даже уклониться. Он просто позволял ей быть рядом. Прямо у него на глазах.

Будто демонстрировал: она выбрала меня.

— Ни единого достоинства не разглядишь, — пробормотал Цзи Боцзай, глядя на Чжоу Цзыхуна, будто хотел просверлить его насквозь.

— Вы не понимаете, — отмахнулась Мин И. — У Цзыхуна есть своё особое очарование. Даже если Ваше Величество и прекрасен, как небожитель, смотреть вечно на одно и то же лицо — утомительно. Какая женщина захочет всю жизнь глазеть лишь на одного мужчину?

— Вам, Ваше Величество, стоит быть поснисходительнее. И, если уж на, то пошло, перестать посылать людей устраивать пожары по всему городу.

Цзи Боцзай вдруг усмехнулся.

Эти слова… Он сам говорил их когда-то — другим, легко, играючи. И вот теперь слышит их в свой адрес. Кто бы мог подумать?

Он опустил взгляд — и вдруг осознал.

Так ли уж он теперь отличается от тех женщин, что когда-то вызывали у него лишь усталость и брезгливость? Тех, кто цеплялся, не хотел отпускать, унижался ради капли внимания?

А теперь… он сам стал такой же.

— Моя жена не может быть женщиной, лишённой добродетели и чистоты, — процедил он глухо, в груди всё клокотало.

Мин И мягко рассмеялась и с хлопком сложила ладони:

— Вот как? А я всегда считала, что и мой муж не должен быть человеком без добродетели и чистоты. Вон как взгляды у нас совпадают. Что ни говори — прекрасно!

Цзи Боцзай замер. В его глазах зажглось что-то дикое, изломанное:

— Мужчинам какое ещё, прости Небо, целомудрие?

— А разве женская «чистота» не была придумана вами, мужчинами? — Мин И прищурилась, в голосе прозвучала дерзость. — Вам можно устанавливать правила, а мне — нет? Так вот, я тоже считаю, что мужчина должен быть чистым. Мне нравятся те, кто верен одному человеку. Мне нравятся… чистые.

С этими словами она легко приподняла пальцами подбородок Чжоу Цзыхуна и с улыбкой продолжила:

— Мужчина, красивый, как бог, но испачканный… что в нём проку? Я всё больше склоняюсь к тем, кто, не только красив, но и чист. Вот как он.

Эта фраза вонзилась в Цзи Боцзая, как игла под ноготь. Он сжал кулаки.

— А ты у него хоть спросила, нравишься ли ты ему?

Не задумываясь ни на миг, Чжоу Цзыхун спокойно отозвался, глядя прямо в глаза:

— Нравится. Сколько бы людей ни было рядом с госпожой, если она захочет быть со мной — мне этого будет достаточно. Я всё равно буду её любить.

Спокойствие, уверенность и решимость — в его голосе не было ни капли колебания. Ни жалоб, ни сомнений.

Мин И довольно сжала его пальцы, мягко и нежно.

Цзи Боцзай вдохнул глубоко, будто надеясь подавить ту боль, что раздирала изнутри.

Он пытался сказать себе: хватит. Всё закончено. Её чувства уже не к нему. Она смеётся рядом с другим, выбирает другого, защищает другого.

Всё кончено.

Но ноги не слушались. Он не мог уйти. Не мог отвести взгляд. Не мог сделать последний шаг прочь.