Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

дерзкими. Но Чжоу Цзыхун всё равно считал, что её принципы не смогут стать общим правилом — не в этом мире. Здесь всё ещё правят мужчины. Даже если через сотни лет женщины и станут равны с мужчинами, слово «чистота» всё равно будут применять только к ним, к женщинам.

Но он… он для неё будет исключением.

Он будет только её. Не позволит себе стать тем, кем стал Цзи Боцзай. Никогда.

Янь Сяо сладко спал, когда вдруг его разбудила тётушка Сюнь. Он не успел и глаз как следует продрать, как его уже потащили в сторону покоев Цзи Боцзая.

На ходу он недовольно бормотал:

— В прошлый раз лекарство было таким сильным, что, если он просто будет нормально есть и спать, всё само заживёт. Чего опять все носятся?..

Не успел договорить — и замер в изумлении. Издалека он уже видел, как Цзи Боцзай сидит на крыше своего дворца, прижимая к губам глиняный жбан, из которого льётся вино.

Янь Сяо тут же протрезвел от сна. Одним рывком взлетел на крышу и попытался вырвать у него жбан. Поздно.

Пусто. До дна.

Он в ярости хлопнул по его руке:

— Ты с ума сошёл? Болен и пьёшь?

Цзи Боцзай, с мутным взглядом, молча смотрел в ночное небо, ни звука не проронив.

Янь Сяо со вздохом отшвырнул жбан в сторону и сел рядом, хмурясь:

— Что болит?

Цзи Боцзай ткнул пальцем себе в грудь:

— Здесь.

— Я лечу физические болезни, а не душевные раны, — скривился Янь Сяо, закатив глаза.

— Физические болезни? — Цзи Боцзай медленно повернул голову и вдруг спросил: — А есть ли такое лекарство, которое сделает меня чистым?

— Что?

— До неё у меня было… — Цзи Боцзай задумался, потом вытянул обе руки и начал загибать пальцы. — Ну, примерно… вот столько женщин.

Янь Сяо оторопел:

— Ваше Величество, вы, конечно, удивительно… откровенны.

— Она говорит, что я грязный, — надул губы Цзи Боцзай и глянул на него снизу-вверх. — А я вот… хочу стать чистым.

— Такое не отмоешь, — без лишних церемоний отмахнулся Янь Сяо. — Успокойтесь, ну в самом деле, это же просто… опыт. Какая, к бесу, грязь?

— Ты ничего не понимаешь, — он покачал пальцем, лицо всё ярче наливалось румянцем. — Пока ты не влюбился — всё это действительно просто опыт. Но как только у тебя появляется кто-то… по-настоящему дорогой… — он хрипло усмехнулся, — всё, что было до этого, уже кажется… грязным.

Раньше он гордился своей ветреностью — и не он один. Весь Цинъюнь ценил мужчин, способных соблазнять, очаровывать, держать возле себя женщин без имени и статуса. Ведь это значило одно — ты привлекателен, ты силён, ты достоин.

Но сейчас…

Но именно в тот момент, когда он стоял этой ночью у её двери, в груди впервые по-настоящему сжалось. Мысль, простая и мучительная, сдавила горло: если бы он раньше не жил так беспечно, если бы не разменивался на случайные ласки, если бы мог остаться чистым — всё было бы иначе. Тогда он имел бы право. Право прижать её к себе и не отпускать. Право выгнать другого мужчину без капли стыда. Право сказать: «Я достоин тебя. Я — твой.»

Но правда была в том, что он не мог этого сделать. Не имел ни малейшего права. Даже если бы она решила в отместку разделить своё внимание со всеми мужчинами во дворе, он не мог возразить. Потому что всё уже было — всё случилось. Он предавал её не словом, а поступками. Раз за разом.

А теперь, когда хотелось удержать, стоило лишь протянуть руку — он сам оттолкнул её. Теперь, стоя в стороне, он напоминал жалкого, никому не нужного человека, похожего скорее на обиженную женщину, чем на повелителя шести городов. Униженный, покинутый, и сам себе противен.

Он не хотел быть таким.

С глазами, налитыми кровью и горечью, он сжал кулаки, не в силах больше сдерживаться, и глухо прошептал:

— Почему… почему я не встретил её раньше?

Янь Сяо, сидевший рядом, скривил губы, в голосе у него прозвучала насмешка, но без злобы:

— Думаешь, раньше бы встретил — не стал бы развратником?

Цзи Боцзай кивнул. Совершенно серьёзно. Без тени сомнения.

Янь Сяо только усмехнулся, не веря:

— Ветер в крови — его не вытравить. Распутство не случайность, оно в костях. Такие, как ты, не меняются — просто устают и ищут временного укрытия. Мы оба мужчины, и нам не обмануть друг друга.

Цзи Боцзай медленно поднял на него взгляд, в котором в этот момент промелькнула опасная ясность:

— Раз ты меня так хорошо знал… почему же, когда был шпионом Мин Ань, не остановил Мин И? Почему не предупредил её держаться от меня подальше?

Ночной ветер сорвался резким порывом, свистя у ушей, будто пытаясь заглушить сказанное. Янь Сяо резко замер, будто в него ударило. Он даже подумал, не ослышался ли. Но, повернув голову, встретился с пристальным, хоть и наполовину затуманенным взглядом Цзи Боцзая. В этом взгляде уже не было пьяной беспечности — в нём таилась трезвая, обжигающая тишина.

— Ты… — Янь Сяо с трудом сглотнул, — ты с самого начала знал?

— С того самого дня, как впервые приехал в Чаоян, — голос Цзи Боцзая был тих, но в нём слышался металл. — Я велел людям проверить родословную клана Янь… И что ты думаешь? Среди родственников жены Мин Аня оказался некто по имени Янь Сяо. Уж больно удобно, не находишь?

Он прикрыл глаза, как будто видел тот день вновь.

— Мин Ань тогда сказал, что кто-то следил за мной с самого детства, что в рабском квартале было слишком людно, чтобы отследить, кто именно. Я и поверил… Но потом я ушёл из квартала. Вошёл в чиновничество. Поднялся по службе. А Мин Ань всё знал. Всё.

Цзи Боцзай тихо выдохнул, и ветер, будто откликаясь, рванулся вперёд, распахивая полы своей тёмной накидки.

— Значит, за мной следили не только в толпе, но и на каждом шагу. И всё это время — ты.

Он однажды велел людям проверить прошлое Янь Сяо. Тот оказался человеком без рода и племени — ни отца, ни матери, ни клана за спиной. Единственная зацепка: каждый год на турнире Собрания Цинъюнь он сопровождал делегацию из Му Сина в Чаоян, но неизменно на день-два исчезал из строя, ссылаясь на закупки.

Однако, возвращаясь, он никогда не вёз с собой ни товаров, ни даже лишнего узла.

Это было легко выяснить — слишком легко. Но Цзи Боцзай тогда даже не задумался подозревать его.