Дочка от сурового Волшебника - Ксения Фави

Снимаю с другого плеча сумку, где-то на ней болталась куртка. Откидываю шмотки в сторону.

Олю не выпускаю из «плена». Трогаю и целую, где только могу достать. Боюсь, что вырвется и убежит? Боюсь… Знаю ведь, принуждать ни к чему не буду. Но хочу до звона в ушах. И не только.

Шепчу ей про это на ухо. Получаю в ответ судорожный стон. Легкие еще больше сводит. Понимаю, что даже шаг не хочу делать. Никаких лишних движений. Нашим дыханием можно гвозди заколачивать. А где-то между лопаток зажарить стейк. Мы оба на грани.

Тяну ее джинсы за петельки от ремня. Сдвигаю все барьеры между нами. Так хочу скорей ее почувствовать, что из горла вырывается рык. Только бы не напугать… Единственный страх этого вечера.

Но моя женщина не боится. Это точно последнее, что она ощущает сейчас. По всему сладкому телу проносится дрожь. А когда я делаю то, что давно хотел, с ее губ срывается звук одобрения. Еле слышно она произносит мое имя. И как будто оглушает. Перестает существовать вообще все.

Вверх… Вниз… Кажется, этот ритм становится главным в жизни. А еще ее всхлипы, сладкие и какие-то отчаянные. Шепчу, насколько она для меня важна. Но от слов она лишь морщится. И я забываю про них. Как и про все на свете. Череда самых жарких минут, и мир вокруг нас взрывается.

Впрочем, вселенная все же собирается по кускам. Мы прижимаемся щеками.

— Что это было, Керн?

— Я же сказал, что соскучился. И я не только про командировку.

Она сглатывает. Вздрагивает в моих руках. Поправляет одежду.

— Ты столько наговорил…

— Готов подтвердить каждое слово.

— Кирилл…

— Ну что, малышка?

Она только качает головой. Снова морщится как от боли.

— Мне уйти? — плохо понимаю.

— Нет! — машет головой. — Нет… Я пока в душ, хорошо?..

Целую ее в висок, отпускаю. Сам выхожу на лоджию. Что, черт возьми… Что происходит? Ведь она хотела не меньше меня. И неужели я так лжив, что она ни слову не верит?

Мысли в голове жужжат как противные мухи. Как Оля сказала на базе — никаких насекомых. В конце концов, мы взрослые люди и сможем договориться обо всем. Смотрю на огни города и понимаю, я готов преодолеть все, что угодно.

Правда, сейчас больше всего мне бы хотелось увидеть ее в халате, перекусить и… Моего желания накоплено куда больше, чем на один спринтерский рывок. И главное, хочу растопить все ее сомнения.

Но план нарушается уже хотя бы тем, что хозяйка квартиры появляется в джинсах и темном свитере под горло.

— Если хочешь, тоже пойди в душ.

В голосе нет раздражения. Не сказал бы, что она так и ждет, когда я свалю отсюда.

— Не откажусь.

— Возьми полотенце в шкафу, на верхней полке.

— Спасибо.

Хозяюшка гостеприимная, а вот все остальное… Не могу понять ее настроение и пока просто иду в ванную. Освежающий душ сгоняет запал. Да и вся атмосфера.

Переодеться мне есть во что. Долго не копаюсь — серая футболка, черные штаны и тоже в приличном виде покидаю ванную. Олю нахожу в ее гостиной-кухне. В воздухе запах чего-то запеченного.

— Ты наверняка голоден, — она поднимает брови, — как насчет мяса и овощей?

Идея мне нравится. А вот ее обреченный тон совсем нет. Она как будто не встретила меня, а куда-то провожает.

— Я обязательно поем, только чуть позже.

Девушка отводит взгляд.

— И я сейчас не о близости.

Теперь она его удивленно вскидывает.

— У тебя не вызвало ни капли счастья то, что я наговорил? — продолжаю монолог. — Если нет, какой смысл во всем этом? Если я торчу тут, как заноза…

— Кирилл, нет, — она взмахивает рукой, чтобы меня прервать, — я предлагаю ужин совершенно искренне. И хочу накормить тебя с дороги тоже.

Я и не чувствую в ней лицемерия. Просто хочу разговорить.

— Обязательно поем твою стряпню, малышка. Но сначала хочу узнать, что не так.

Оля стискивает пальцами свои же локти. Как будто защищается. Но видит бог, я говорил самым добрым тоном, какой у меня есть!

— Все было чудесно, Кирилл, — вижу, не врет, — я давно не чувствовала себя так хорошо.

Щеки трогает румянец. Но глаза такие же грустные.

— Ты почувствуешь себя так много раз, обещаю. И еще лучше.

— Не уверена. Давай, поедим?

Но мне кусок не полезет в горло.

— Оля, ну почему?

Обхожу стол, встаю напротив нее и бежевых кухонных шкафчиков. На их фоне особенно заметно, какая она бледная.

— Может быть, ты сначала…

— Я не буду есть!

— Ну хорошо.

Она делает шаг назад от меня. Почти впечатывается в мойку.

— Что, Оля?

Девушка пристально смотрит мне в глаза.

— Кирилл, Даша — моя родная дочь. И твоя дочь тоже.

Улыбка, с которой я приготовился утешить ее, застывает. Я держу ее по инерции и до боли в мышцах. Все остальные части моего тела тоже цепенеют.

— Дашка — кто?

— Это наш с тобой ребенок, Кирилл.

В голове вспышка за вспышкой возникают кадры моего знакомства с мелкой. Я подумал, это крестница. Потом, что она взята под опеку. Я цеплялся за эти, казалось бы, логичные выводы и откидывал подальше другие догадки. Неудобные для меня догадки. Болезненные.

Но может ли причинить боль маленькое глазастое существо? Совсем беззащитное. Мое горло как будто что-то сковывает… Я не сразу могу говорить.

— Почему я узнал об этом так поздно? Ты… Когда ты обнаружила беременность?

Еще не подозреваю, что мне предстоит услышать дальше.

— Незадолго до того, как твой начальник охраны попросил держаться от тебя подальше. Попросил — мягко сказано, как ты понимаешь.

А теперь я вспоминаю, как был заблокирован везде, где только можно. Ее телефон молчал. Дверь не отпиралась, а пожилая соседка сообщила — Оля уехала к тетке. Взяв на работе отпуск.

Наш последний разговор был о детях. А Захарыч пробил, что несколько дней назад она связывалась с крутым центром планирования семьи в столице. Он же предполагал, что она не отказалась от темы детей. И логичный вывод — я с своими принципами тут не в строчку. Тогда я не был готов отступить от них. Но черт возьми, я не знал, что ребенок — это уже не просто цель! А Захарыч знал.

— Тварь… — ловлю ее испуганный взгляд. — Я об этом рыжем уроде. Он причинил тебе боль?

Оля быстро мотает головой.

— Давил только словами.

Могу представить. Выругиваюсь.

— А дальше?

Она опускает голову.

— Я боялась. И когда мы встретились второй раз, тоже.

— Но ведь я