В 45 я влюбилась опять - Ольга Тимофеева

Я в стороне стою. Чтобы и повода не было подумать об этом.

— Марья Андреевна, справитесь? — кивает мне.

— Да, легкого дежурства.

— Не проводите? — прищуриваться, — калитку за мной закроете.

Нашел-таки повод вытянуть меня из дома.

— Я могу, — поднимает руку Милка.

— И я! — тянет как на уроке маленькая Виола.

— Нет, вам нечего по ночам ходить. Марья Андреевна справится сама. Да?

Как будто есть выбор.

— Хорошо, давайте так, — осматриваю всех, — кто хочет сегодня сделать уроки, чтобы я помогла и проверила и завтра отдыхать, тот собирает учебники и несет сюда на стол, — показываю на огромный стол в гостиной.

Лес рук.

— Все хотят, — коротко и строго Иван. — И пацанов тоже приводите. Завтра у них много работы намечается по ремонту. Все понятно?

— Да, пап.

Накидываю свой пуховик и выхожу за Иваном на улицу.

— Что ты говорил про ремонт? Надо что-то помочь?

— Стой, — жестом останавливает, — тут скользко. Ну Костя мне сказал, что хочет домой. — Ваня берет ведро и посыпает обледеневшие участки песком. У него тут все “за безопасность”. — Я сказал, что тогда ему надо делать ремонт.

— Ну какой ремонт, Вань, ему учится надо. Да и что он сам сделает…

— Что надо, то и будет делать.

В свете фар от машины слежу, как он проходит по всем дорожкам.

— Маш, знаешь почему ему хочется уехать отсюда скорей? Потому что я его тут напрягаю, — сам отвечает на свой вопрос.

— Неправда.

— Правда-правда, работой, спортом. Ты не обижайся. Ты мама хорошая. Но мама. Ты для него не авторитет.

— Ты не прав.

— Тогда еще хуже.

— Почему? Думаешь, они не должны меня слушаться?

— Они не то, что не должны тебя слушаться, они должны сами понимать почему что-то надо делать, а что-то нет.

— Они маленькие еще. Научатся.

— Если они будут всю жизнь делать то, что ты им говоришь и не отвечать за свои ошибки, то и во взрослой жизни будут следовать за женщиной и ждать, когда она будет решать их проблемы, — убирает ведро с песком на. — Я с ними поговорил и все им объяснил.

— Что объяснил?

— Гендерные роли, — усмехается в ответ. — Не волнуйся. Но ты доверься мне.

— У тебя дочки, как ты можешь знать, что надо мальчишкам?

— Сам мальчишкой был, во-первых, во вторых, у нас при части проводятся кружки по безопасности для детей. Мальчишки, девчонки занимаются. Так вот мамы мальчиков потом приходят и спасибо говорят, что их дети меняются. По-другому мыслить начинают, когда за них решают не родители, а они сами.

На часы смотрит.

— Мне пора уже, Маш, — открывает ворота. — Так что завтра утром съездим к вам, пусть сам все посмотрит, пусть оценит ущерб, пусть сам это почувствует. Пусть убирается, мусор выносит.

Иван садится в машину, выгоняет ее за пределы двора.

Такая у него она большая. Надежная, как он сам.

Снова выходит, закрывает ворота.

Я чуть в стороне стою. Он сам все делает.

— Точно, — поднимает палец вверх, — еще кое-что забыл. Маш, подойдешь? — открывает калитку и выходит на улицу.

Иду за ним.

Надо подумать над тем, что он говорит. Иван им не очень нравится. Может, он прав, поэтому и не нравится, что привыкли со мной.

Я как курица все за них делаю, готовлю, стираю, напоминаю обо всем, слежу, а тут им видите ли кто-то сказал самим все делать.

Как только выхожу в калитку и сворачиваю, скрываясь из окон, Ваня сходу притягивает к себе.

— До завтра, — наклоняется ко мне.

— Ты опаздывал, кажется… — уворачиваюсь от поцелуя.

Мы как школьники, которые боятся, что родители их застукают и будут ругать, только наоборот. Родители прячутся от детей.

Мажет губами по щеке.

Увернуться не успеваю как его губы уже на моих.

— Сегодня перед сном к тебе не зайду, — шепчет.

— Это неправильно.

— Дашь мне почитать книгу, где написано, как правильно, хорошо? — усмехается и поправляет мне воротник. — Давай, беги в дом. Я закрою тут сам. Если что, звони. Но если не беру, то не тарабань, я перезвоню сам.

— Хорошо.

Губы горят по поцелуя на морозе. И, если кто-то из детей потом скажет, что у меня обветрились губы, потому что целовалась на морозе, то будет прав.

Поджимаю губы, чтобы только не показать всем свою довольную улыбку. Как меня вообще угораздило в это все ввязаться…

Когда захожу в дом, слышу как по кухне двигаются стулья.

Значит, все же наблюдали за нами в окна.

За столом только Мила и Виолетта больше желающих делать со мной уроки нет.

Костя сказал, что сам, Поля — тоже. Мишка оказывается уже все выучил.

— Сидим с бобром за столом, — напевает Милка.

— Втроем, — подпевает Виола.

— На ужин готовим полено…

— Эй, бобрихи, давайте уроки делать.

Пока Виола выводит в прописи буквы, Мила читает вслух стихотворение, которое ей надо выучить наизусть.

— За окном снежок идет,

Наступает Новый год.

Песню громкую о том

Мы у елочки поем.

— А у меня скоро день рождения. И мне подарков будет в два раза больше, — хвастается Виола.

— Это не честно! — срывается вдруг Мила.

— Тише, девчат, дед Мороз всем приносит подарки.

— Почему ей больше? — поджимает губы Мила. — Она маму забрала, а ей за это больше подарков!

Ой. Капнула куда и не надо.

— Я никого не забирала. Поля сказала, мама сама ушла, — оправдывается Виолетта.

— Она бы не ушла, если бы не ты, — Виолетта замахивается и кивает в Милу книжкой.

— Девочки-девочки, тише, — развожу их.

Вот оно, где все сидит. И я не знаю, можно ли мне туда без Ивана. Раскапывать это все и проживать еще раз.

— Лучше бы ты рождалась! — Милка в ответ и плакать начинает. — Ненавижу тебя!

— Что случилось? — к нам спускается Полина.

— Поль, заберешь… — я мечусь между девочками. Мне надо кого-то одного сейчас успокоить. — Заберешь Виолетту?

— А что случилось?

— Потом, Поль, пожалуйста.

Я убедительна с первого раза Полина не спорит. Забирает Виолу, я веду Милу в ванную. Умываю.

Но сложно успокоить, ее штормит.

Как Ваня сегодня сказал… Мама папу не заменит. Так и папа маму. А если еще и не знать толком, что это такое. А у всех есть.

Бесполезно все.

Ее сейчас надо ото всех изолировать и успокоить. Поэтому веду к себе.

— Я не хочу спать!

— Мы не будем спать. Полежим, поговорим.

Включаю ночник и выключаю верхний свет.

— Я не хочу спать, — шмыгает носом и садится на кровать.

— Мы не будем, Мил.

Ложусь на кровать