Измена. Муж...Начальница...Развод - Даша Литовская

— Это получилось случайно, — соврала я, не моргнув глазом.

В конце концов, моя личная жизнь Антона теперь не касается. А как он отреагирует, узнав, что у меня с боссом не только рабочие отношения — я даже представлять не хочу.

— Ну нет, Женя! Это уже ни в какие ворота не лезет! — не поверил Антон, и от одолевающего его возмущения даже на ноги подскочил. — Я так и знал! Знал, что ты с кем-то из них крутишь шашни! А ведь ты все еще моя жена! Самой-то не стыдно?! А Алешку зачем во все это вплетаешь? Ты как сыну в глаза-то после этого смотришь?!

Чаша моего терпения налилась ядовитой злостью за пару мгновений. Переполнилась, выливая ее через край. А потом и вовсе разлетелась осколками.

— Убирайся! — прошипела я, сверля мужа яростным взглядом. Вскинула руку и указала на дверь. — Убирайся отсюда!

В два шага преодолела разделяющее нас расстояние и толкнула его, подсказывая правильное направление.

— На выход! И чтобы я тебя больше не видела здесь! Подонок! Мерзавец! Еще смеешь меня в чем-то обвинять! Да как ты можешь вообще?! После того как трахал свою начальницу! Видеть тебя не могу! ТЫ! Ты жалкий, Антон! И мне стыдно, что когда-то я любила тебя!

Я шипела эти злобные фразы, наполненные ядом, шепотом. Голос был тихим, но от того не менее угрожающим.

Антон опешил, и, кажется, даже о чем-то задумался.

А я отщёлкнула замок на двери и вытолкала его. Схватила пальто и ботинки, выбросив следом.

— Женя! — зарычал муж. — Так больше продолжаться не может! Мы должны что-то решить! — помешав мне захлопнуть дверь перед его носом, сказал.

— Я согласна! — прорычала в ответ. — Считай, что решили! В понедельник с самого утра идем подавать заявление на развод! И не смей… — я ткнула ему в лицо указательным пальцем, — слышишь? Не смей больше мне угрожать! Я найму лучших адвокатов! Отсужу у тебя все, что можно, если ты попытаешься еще раз объявить мне войну!

Оставив ошалевшего мужа на лестничной площадке с пальто и ботинками в руках, я все же захлопнула дверь.

Оперлась об эту дверь спиной и съехала на пол, приводя в порядок дыхание.

Я, конечно же, блефовала.

Во-первых, на лучших адвокатов, пока еще не заработала.

Во-вторых, делить нам с Антоном особенно нечего.

Квартира, в которой мы жили, принадлежит его матери. А эта — только мне. Она досталась мне от родителей.

Так что на жилплощадь друг друга не претендуем.

Из совместно нажитого имущества — стиральная машинка, да холодильник. Их я с чистым сердцем готова оставить Антону.

Накопленных денег на общих счетах не имелось. Не сложилось у нас с накоплениями. Все как то на жизнь уходило...

Запрещать ему видеться и проводить время с сыном вообще не намерена. Даже на алименты подавать не собираюсь. Если, по своей инициативе он будет помогать нашему ребенку — обрадуюсь.

А, если нет… Что ж… Справимся сами. Требовать от этого подонка хоть что-то — выше всех моих сил.

Я стиснула зубы сильнее, стараясь утихомирить злость, которая кипела в душе.

Это же надо — иметь столько наглости. Обвинять меня в чем-то после того, как сам изменял!

— Ма-а? — жалобно протянул Лешка, высовывая в прихожую голову. — Вы с папой снова поругались? Это… я виноват?

Сердце болезненно сжалось.

Я тут же подскочила на ноги и сгребла сынишку в объятиях. В этот раз он даже не подумал противиться.

Обхватила щечки руками и усыпала поцелуями. А потом заставила посмотреть мне в глаза:

— Никогда, слышишь? Никогда не смей так думать. Папа любит тебя. И я тебя тоже люблю. Ты никогда не будешь виноват в наших с ним ссорах. Ты понял?

Лешка насупился, размышляя о чем-то, но все же кивнул.

— Ма, — спустя паузу спросил. — Воспитатели в садике говорят, что Даня Антипов такой задира, потому что ему… внимания не хватает, — явно припоминая правильные слова произнес Лешка. — Потому что его родители развелись. А вы с папой тоже разводитесь? И я тоже стану… задирой?

Я не могла не улыбнуться, хоть тема была жутко болезненной. Я представляла этот разговор с сыном уже тысячу раз. Все оттягивала, трусливо пряча в песок голову.

Но, как оказалось, сколько бы я не избегала объяснений, они нашли меня сами:

— Малыш, — ласково погладила мальчишку по волосам, — иногда так случается. Иногда мамы и папы просто не могут больше жить вместе, — я запнулась, тщательно подбирая слова. — Но мы все еще твоя семья. И, я повторяю, мы оба тебя все еще очень сильно любим. Ты наш самый прекрасный на свете мальчик. Ты наш малыш. Мы будем любить и поддерживать тебя всегда. Не смотря ни на что. Вы сможете общаться с папой столько, сколько вы захотите. Я тебе обещаю.

— Значит… — помедлил ребенок, — я точно не виноват?

— Точно… — прижала сына к груди. — Ты не можешь быть в этом виноват. Но… Ты расстроился, да? — заглянула в глаза.

Лешка пожал плечами. А потом отрицательно качнул головой.

— Нет, — заявил он уверенно, — мне нравится жить тут с тобой. Без папы. Потому что ты… Стала много смеяться…

Я видела, что он чувствует вину за это признание. Ощущает, что правильнее было бы сказать по-другому. Но тонкая грань такой честности меня поразила.

Поэтому я сжала ладошки сына в руках и тихо сказала:

— Спасибо, что сказал мне правду. Что сказал то, что чувствуешь. Для меня это очень важно…

Лешка храбро кинул.

На этом такой трудный, но такой важный разговор был закончен.

А с моей души будто булыжник упал.

Я смогла. Я все ему объяснила.

И, что более важно, мой сын меня понял.

35

А вечером воскресенья в наше с сынишкой жилище нагрянули совсем уж неожиданные визитеры.

На пороге стояли Подснежный и Наденька. Генеральный неловко переминался с одной ноги на другую, смотрел немного заискивающе, будто боялся, что я его прогоню. А Наденька — наоборот. Вскинула острый подбородок, и уперла руки в бока. Взгляд голубых глаз характерно транслировал: «Где те самые караваи, с которыми встречают особо ценных гостей?! Ну или хотя бы печеньки…»

Я засмеялась, взглянув на дочь босса. Потрепала ее по макушке, и пропустила визитеров в квартиру.

— Вообще, мы тут поехали прогуляться. В парк. Он как раз тут не далеко, — начал объясняться начальник, — Наденька попросила Лешку позвать…

— Па, — Наденька вскинула на отца ошалелый взгляд, от возмущения затрясла рукой, растопырив на ней мелкие пальчики, — ну цего