Мой запрет - Катерина Пелевина

— Ты… Ты… — не могу подобрать слов, но через несколько секунд чувствую, что наши гениталии соприкасаются. Он тёплый, твёрдый, большой… А я мокрая… И я нутром чувствую, как он хочет оказаться внутри. Мне так страшно, что я сейчас потеряю сознание.

— Я так тебя хочу, — шепчет он, достав из джинсов презерватив. Я и сама это чувствую. Но разве это правильно? Всё ведь не должно быть так… — Выгони меня, Каля. Сейчас… Прямо сейчас, блин, — он утыкается в мою грудную клетку лбом словно в отчаянии. — Выгони… Скажи, что ненавидишь. Что я тебе противен, и ты никогда не будешь со мной… Пожалуйста…

Я чувствую, как его разрывает на части. А причины этому не знаю. И даже не знаю, что до сих пор к нему испытываю. Но это больше страсти. Потому что из всех людей на свете я хочу быть именно с ним сейчас здесь в этой комнате… И не важно, что он меня кинул. Не важно, что снова унизил… Я тянусь к нему, словно между нами какие-то особое магнитное поле… И никому больше нет к нему доступа…

— Скажи, что с тобой? Просто скажи мне… Мирон… — я смотрю на него, пока его глаза бегают по мне в неуемной тревоге. Всё его тело в синяках, я вижу это, и мне больно на это смотреть…

— Я один… Я всегда один, — твердит он, сжимая в кулаки простынь прямо надо мной, и я чувствую, что его трясёт. — Со мной что-то не так…

— Нет. Ты не один, нет, — обнимаю его, прижимаясь ближе. Его сердце тоже сходит с ума в грудной клетке. Я это чувствую. Я, блин, глотаю эту боль вместе с ним. Ощущаю её. Точно так же давлюсь… Неужели он не видит?

— Я сломаю твою жизнь, малыш... Утяну на дно, потому что я такой. Я не имею любить, как ты и сказала… Не умею быть кому-то опорой… Я просто сломался или же был сломан с рождения, — его голос совсем потерял цвет. В глазах столько боли, что мне даже не хочется бередить его раны, но очевидно, его матери совсем нет до него никакого дела. Или же там есть что-то ещё…

— Нет, Мирон, нет, — глажу его лицо, на котором столько печали, что ей можно затопить целый континент. Хочу забрать эту боль. Навсегда. А, значит, я действительно влюблена. Раз хочу терпеть её вместо него. — Если и есть человек, которому я хочу отдать себя, это ты…

Говорю это совершенно серьёзно, потому что тело сходит с ума в его объятиях, но он ухмыляется себе под нос.

— Не правда.

— Правда… Это ты, я не хотела с ним идти… И не чувствовала ничего, ни капли того, что чувствую с тобой, — повторяю, вонзаясь поцелуем в его пухлые губы. Это наше с ним противостояние. Он нападает вслед за мной, собрав мои волосы в кулак и запрокидывая мою голову назад, и целует шею так глубоко, что на ней точно останутся засосы. Чувствую его зубы, его язык… Словно вакуум, проносящийся по моей коже и оставляющий влажные дорожки повсюду. Руки блуждают по моему телу. Он трогает меня везде. Трогает сильно. Невыносимо. Я становлюсь зависима от этих касаний. Так приятно быть в его власти. Так бесконечно хорошо. Что я забываю обо всём на свете: об Андрее, о маме, о Владе. Обо всех, кто может осудить это. Его пальцы что-то со мной делают. Я тут же становлюсь податливой и хочу продолжения. Хоть и не знаю, что ждёт нас дальше. В один момент они соскальзывают прямо туда… Я чувствую, как он проталкивает их внутрь… Как мои стенки втягивают их. И как я хочу, чтобы это были не пальцы…

— Не могу, Каля… Я не могу… — шепчет он себе под нос и отстраняется, но я обхватываю его за шею, возвращая обратно, и смотрю на него. Прямо в его чёрные глаза и просто утопаю в них.

— Прошу тебя… Пожалуйста, — притягиваю его ближе. — Я хочу этого… Хочу тебя…

Глава 22

Камилла Садовская

Он смотрит на меня и хмурится. Я глажу его красивое, но уставшее лицо. И точно знаю, что не смогла бы делать это с Андреем. Не смогла бы. Только с ним. Только Мирона я хочу так, что готова пробовать… Готова отдаваться… Раскрываться и любить. Я не знаю, как это работает… Но тело меня предаёт. Каждый чёртов раз, когда он рядом…

— Ты не понимаешь, что говоришь…

— Понимаю… Ты мне нужен. И ты не один. Я с тобой, — ощущаю, как он нюхает мои волосы и водит по лицу кончиком носа.

— Только ты так пахнешь… Только ты, девочка моя… — его штормит. Он как болтающийся на ветру флюгер. Куда подует ветер — туда и он. Я знаю, это сложно. Но понимаю, что он пока не может мне рассказать, но я уверена, что он откроется. Должен открыться. Просто обязан…

— Я хочу, чтобы ты стал моим первым и единственным, — прошу его, глядя на него жалобным лицом. Мне больно, что приходится просить это вот так. Но он не готов… Или же просто боится меня втягивать. А я ещё так сказала… «Единственным»… Боже… Сердце в груди сходит с ума от волнения.

— Малыш… — целует мою шею, ключицы... Снова с лязгом вдыхает аромат. Опять целует. Мечется. А у меня внутри всё пульсирует.

— Прошу тебя…

— Камилл… Будет больно, — шепчет он в мои губы, и я киваю. Я же знаю, что будет… И знаю, что именно эту боль и ждала. Словно она должна наконец принести мне успокоение…

Сжимаю его широкие каменные плечи, на которых оставляю царапины сразу же после первого его нетерпеливого движения. Господи, как же страшно…

Но я мокрая, и он плавно и нежно входит в меня, заставляя тихо мученически заскулить себе в шею.

От этого толчка я вся съёживаюсь, лёжа под Мироном в тревоге, и приоткрываю рот:

— Ах, — еле произношу, прикусывая нижнюю губу. Этот первый болезненный стон, заставляет его замереть.

— Тсссс… Потерпи, детка, так будет не всегда, — его ладони приглаживают волосы на моей голове. А он смотрит на меня, не отрываясь, словно пытается что-то отыскать в моём взгляде…

«Не всегда»… Звучит на репите. Хотя бы этот его ответ меня радует до мурашек и улыбки… Хочется верить, что он не просто лишит меня девственности и бросит как испорченный товар. Хотя порой я не