Следы на стекле - Олич Кода

По пьяни Сева часто творит дичь, но вырвать микрофон у орущего «Рюмку водки на столе» неандертальца даже для него было перебором. Особенно, если учесть тот факт, что сделал он это исключительно ради того, чтобы принародно признаться мне в чувствах.

Мне, мать его, даже не Петровне!..

Кароч, это не Сева со мной выхватил, а, походу, я с ним. И мой «счастливый» кепарик с цветочком остался не у дел.

— Алекс… Алекс! — Страдалец тянет ко мне покалеченную конечность: — Обещай мне, что когда меня не станет, ты похоронишь меня в колумбарии!

— Да это не клумба с цветами, Сев!

— Да ну и что! Я хочу в колумбарий! Засунь меня в колумбарий, братишка, пожалуйста! Только колумбарий! Ну пожааалста, колумбааарий!!!

— Чёт ты рано на тот свет собрался, — усмехаюсь я.

А потом на миг отлипаю от кресла, чтобы отжать у истерички смартфон, и, заполучив его без боя, плюхаюсь обратно.

— Мы ещё на моря с тобой не дёрнули, — добавляю, улыбаясь над повисшей в гаражном смоге паузой.

— И с Женькой? — С Севы мгновенно слетает маска акрисульки погорелого театра.

Приходится конкретно оторваться от экрана, чтобы в полной мере заценить масштабы безответственности того, кто всего сутки назад полночи лобызался с Петровной.

— Я уже обещал ей, что мы вместе поедем... — умоляет он.

На что я решаю промолчать. Погружаюсь в мессенджер, какое-то время просматриваю сообщения. Но вспомнив, наконец, что был здесь не один, осторожно поднимаю глаза.

Сева по-прежнему в кресле, его пальцы по-прежнему терзают блохастика… Только взгляд его при этом мне не нравится — он потух и упёрт в пустоту. А по расцвеченному, расквашенному лицу, теперь лишённому не только наигранных, но и всяких живых эмоций, ползут влажные блестящие дорожки.

Глава 17

Женя

В последнее время я заметила за мамой странность. Если раньше она практически никогда не срывалась с работы пораньше и, тем более, не прибегала в обеденный перерыв, то теперь стала часто так делать.

Сначала я не придавала этому значения. Потом стала думать, что мама переживает, что её молодой ненасытный жених может от неё загулять. Теперь я не знаю, что и думать…

«Надень юбку подлиннее, иначе в школе решат, что ты пришла туда не за знаниями».

«Не сиди так, это некрасиво».

«Погуляй лучше до моего прихода, Витя там спит».

Вот лишь несколько чуднЫх маминых фраз, на которые я бы, наверное, не обратила внимание, если бы не разговор, случившийся в пятницу вечером.

К нам снова припёрся Валентин. Кстати, в воскресенье он так и не провожал меня до дома. Как только Артём, которого я, к сожалению, в порыве эмоций довольно грубо отшила, скрылся из поля зрения, я так же невежливо распрощалась и с Валентином. Уж его компания мне была точно не нужна.

За всё то время, что мы с ним, как престарелые, прохаживались по станции, ничего ценного из него выпытать у меня так и не получилось. Ни почему он расстался с Милкой. Ни за каким чёртом он вообще с ней встречался. Ни каким образом он вдруг стал моим потенциальным родственником… Ни-че-го! И поэтому общение с ним отныне не представляет для меня ни малейшей ценности. Более того — он мне вообще противен!

Гнусный тип, по каким-то неведомым, одному ему, вероятно, понятным причинам вечно пытающийся мне насолить или выставить меня перед важными в моей жизни людьми не в самом лучшем свете…

А всё-таки, для чего он внедрился в нашу семью?..

Как раз это я и собиралась снова попытаться выяснить, когда мы, опять все вместе поужинав, разбрелись по местам… То есть, мама с Витей остались на кухне греметь тарелками, а нас с Валентином выпихнули в единственную в этой квартире комнату, так как, несмотря на «тонкие» намёки мамы, на сей раз выгуливать его я не собиралась.

Мне всё равно, кто там хочет уединиться. Мне вообще на всех и на всё теперь параллельно…

* * *

Сначала, ничего не спрашивая, я падаю на диван и впериваю выжидающий взгляд в проступающий под чёрной водолазкой хребет Валентина.

Застывший над старым трюмо, служащим мне больше в качестве письменного стола, чем по назначению, он долго и нудно молчит, пока наши взгляды не пересекаются в отражении заляпанного (на это мне теперь тоже параллельно!), немытого зеркала.

Я вздрагиваю, обнаружив, что он опять за мной наблюдает.

По фарфоровому лицу Валентина ползёт косая ухмылка.

— У тебя трусы видно, — равнодушно произносит он.

И, развернувшись ко мне, складывает руки на груди и присаживается на треснутую столешницу.

И, хотя вогнать меня в краску, если честно, у него получилось, я лишь слегка меняю позу и отчаянно стараюсь сохранять настрой.

«Хоть бы ты провалился!» — повторяю про себя, но вслух воспроизвожу следующее:

— А ты не смотри!

— Да мне как-то… А вот мамка твоя, похоже, ревнует.

— Что?! — возмущаюсь я. — Моя мама ревнует?! Кого? Тебя?!

Уже выпалив жуткую глупость и мгновенно о ней пожалев, я проглатываю язык и почти уверена, что Валентин не упустит такой возможности поглумиться. Однако он реагирует на удивление сдержанно.

— Витька, а не меня. — Даже не усмехнулся, ну надо же! — К тебе, — пояснил мне, идиотке.

— Почему она должна его ко мне ревновать? — спрашиваю я, немного ободрённая не сильно язвительным тоном. (Я ожидала чего-то вроде: «Ну, ты тупа-а-а-я», но на этот раз он был чертовски снисходителен)

— Может, потому что ты моложе её в два раза? — блуждая по мне взглядом, размышляет он. — И, как минимум, в сотню раз красивей.

— Моя мама… — От возмущения, или смущения, я не сразу нахожусь с ответом. — Она очень красивая, ясно?

— Но ты же не будешь спорить, что ты намного круче?

Наконец он останавливает взгляд на моих глазах, и я, мне кажется, снова краснею и нервничаю от того, что, как всегда, доставляю ему удовольствие загонять меня в тупик… Или от того, что у меня не хватает ума или дерзости из этого тупика выбраться…

— Бред! — вскочив, восклицаю я. — Моя мама круче всех, это ясно?! Круче меня. И красивей! И ревновать ко мне дядю Витю у неё нет абсолютно никакого повода…

— Правда? — Валентин подходит почти вплотную и заговаривает ещё более медленно и тихо, почти шепча. — Ты считаешь, что сорокалетней женщине не стоит быть бдительной, когда её двадцатипятилетний любовник остаётся тет-а-тет с её семнадцатилетней дочерью?.. красавицей с идеальными пропорциями и тонкой девичьей талией?.. и с такой нежной бархатистой кожей,