Эдельвейс для орка - Лана Воронецкая

А ещё его предплечье отсвечивает мягким серебром. И моё.

Наши татуировки… Пульсируют ровным, успокаивающим светом в полумраке комнаты, словно два бьющихся в унисон сердца.

— Тише, маленькая, тише солнечная дева… — мужской голос теряет резкость, становится глубоким и обволакивающим. — Это был просто сон.

Он всё ещё тяжело дышит, его взгляд мечется от моего лица к моим тлеющим рукам и обратно. Постепенно хватка на моих запястьях ослабевает. Свет татуировок медленно гаснет, растворяясь в темноте.

— Твоя сила… она откликнулась на кошмар, — хрипло объясняет он.

Его лицо совсем близко. Я вижу каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, в которых плещется такая забота, что моё бешено колотящееся сердце начинает замедлять свой бег. Он осторожно, почти невесомо, убирает с моего мокрого лба прилипшую прядь волос.

— Я здесь, — шепчет он. — Я рядом.

Его голос — низкий, бархатный — глушит остатки моего крика. Он осторожно перекатывается с меня на кровать, но не отпускает, а наоборот, притягивает к себе под бок, в кольцо сильных рук. Я утыкаюсь лицом в его тёплую, пахнущую дымом и чем-то неуловимо пряным грудь. И меня прорывает.

Слёзы льются сами собой — горячие, горькие, смывая липкий ужас кошмара. Тело сотрясается от беззвучных рыданий.

А он просто держит меня. Его большая ладонь ложится мне на голову, пальцы мягко гладят волосы, перебирают спутавшиеся пряди.

Потом он аккуратно берёт мою руку, ту самую, что тлела во сне, и я тихо всхлипываю, ожидая боли от прикосновения к обожжённой коже. Но вместо этого его пальцы приносят прохладу.

Он подносит мою ладонь к своим губам и осторожно, почти невесомо, целует каждый кончик пальца. Я чувствую холодок его губ на своей горящей коже, и жар отступает, сменяясь приятным покалыванием.

— Тише, — шепчет он, и его дыхание овевает мои пальцы.

Другой рукой РейТан зарывается пальцами глубже в мои волосы и аккуратно приподнимает моё лицо, отрывая от своей груди.

Его лицо оказывается совсем близко к моему.

Я всё ещё плачу, не в силах остановиться. Он смотрит на меня мгновение, а потом тянется и осторожно слизывает солёную дорожку слезы с моей щеки.

Я замираю. Тело немеет от шока. Шершавый кончик его языка касается моей кожи, и по мне пробегает магический разряд, но не болезненный, а странно-приятный.

Панический жар, бушевавший во мне, словно находит выход и тонким потоком утекает к нему. Что он делает?

Маг отстраняется, но лишь на пару сантиметров, продолжает поглаживать мою спину, и теперь я понимаю, что каждое его прикосновение не просто успокаивает. Оно вытягивает из меня лишнюю, дикую магию, забирает панику и боль, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и его обжигающее тепло.

Когда мои рыдания наконец стихают, сменяясь редкими всхлипами, он говорит тихо, прямо мне в волосы:

— Это неправда, Китти. Это был просто дурной сон. То, что ты видела, лишь игра воображения.

Я отстраняюсь, шмыгая носом, и смотрю на него сквозь пелену слёз. В полумраке его лицо кажется высеченным из камня, но в глазах — тревога и тепло.

— Откуда ты знаешь, что мне снилось? — мой голос звучит хрипло и жалко.

Он кривит губы в подобии усмешки.

— Ты слишком громко думаешь. И я уже говорил, что между нами теперь есть связь. Китти, я видел твой сон. Он был слишком ярким.

Его слова оседают в сознании. Он видел. Он был там, в этом кошмарном лесу. Значит, он почувствовал мой страх, мою беспомощность.

От этой мысли становится не страшно, а наоборот, спокойнее.

Я не одна.

И это осознание подталкивает к решению. Он должен знать про Алию. Если между нами и правда есть связь, то хранить тайны бессмысленно.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом.

РейТан чувствует моё напряжение и продолжает поглаживать меня по спине, медленно, круговыми движениями. От его прикосновений по телу разливается тепло, и слова сами срываются с губ.

— Это была моя сестра, — шепчу я. — Алия. Инквизитор сказал… он сказал, что её утащили орки за Завесу.

— Почему ты думаешь, что её похитили? — его голос ровный, но я чувствую, как напряглись его пальцы на моей спине.

— Мне так сказал Валериус. Показал в чаше… почти то же самое, что мне приснилось.

— И ты всё ещё веришь тому, что он сочиняет? — в голосе мага звучит мягкий упрёк, но он продолжает успокаивающе поглаживать меня, теперь уже по руке.

Его прикосновения заземляют. Рядом с ним так надёжно, так хорошо, что ярость и отчаяние немного отступают.

— Но лучше верить в это и хотя бы надеяться, что Алия жива! — выкрикиваю я шёпотом и снова утыкаюсь лбом ему в грудь. — Лучше, чем думать, что она… что она просто сгорела от своей Хвори!

Он прижимает меня к себе крепче.

— Надежда — это то, что держит нас на плаву, Китти. Но она не должна делать нас слепыми. Валериус — мастер лжи. Он играет на твоих чувствах.

Я откидываю голову и смотрю на него.

— Он сказал, что я нужна ему, чтобы открыть Завесу. Обещал, что в обмен поможет найти и спасти Алию. Он тоже ненавидит орков всей душой…

РейТан на мгновение замолкает, его взгляд становится задумчивым.

— А зачем инквизитору так сильно ненавидеть орков, Китти? — спрашивает он вкрадчиво. — Если Инквизиция не гнушается торговать с ними, когда дело касается редкой природной магии с орочьих земель.

Я хмурюсь.

Наложницы об этом говорили. Они были напуганы и не посмели бы соврать.

— У нас, в Западных Землях, ходят другие слухи о мире за Завесой, — продолжает РейТан, не сводя с меня глаз. — Что мир орков… он другой. Они не дикие звери, какими их рисуют ваши сказки. Просто у страха глаза велики. Их магия — это магия самой природы. Чистая, мощная… и её гораздо легче отобрать, чем у человека.

Его слова ложатся на благодатную почву моих собственных сомнений.

Рисунок Лиама.

Резня, устроенная стражей.

Охота на детей с Хворью…

Всё складывается в уродливую картину, и орки в ней совсем не главные злодеи.

— Как думаешь, Китти, — его голос становится тише, почти заговорщицким, — а может, вашему королю нужна эта магия как раз для того, чтобы начать войну с орками? Чтобы вторгнуться в их земли и обокрасть? И они ищут пути, как туда попасть, настраивая народ против этих якобы монстров-дикарей…

— Но если и так… — я пытаюсь ухватиться за старую, привычную картину мира. — А ты не думаешь, что,