Меня, пожалуйста - Белла Джуэл

В клубе все в порядке.

Все в безопасности.

Двери заперты.

За ночь я сделал все, что мог.

Я иду по коридору в офис, чтобы проведать Нериссу, прежде чем заступлю на дежурство. Она отказалась есть и отказывается выходить. С тех пор как я запер дверь, она расстроена и злится. Она должна знать, что с Мавериком все в порядке, и я, черт возьми, это понимаю, но мне нужно убедиться, что она там, в безопасности.

Я открываю дверь снаружи и вхожу внутрь.

Раздается сильный, громкий треск.

И я падаю.

Мне требуется минута, чтобы осознать, что меня чем-то чертовски сильно ударили. Я ударяюсь коленями, и у меня перед глазами все расплывается, на мгновение меня охватывает паника. Я в ужасе от того, что кто-то проник внутрь. Мои мысли возвращаются к Нериссе, и я хочу позвать ее по имени, но я стою на краю тьмы, пытаясь не потерять сознание.

— Прости, Бостон, — говорит Нерисса туманным голосом, и это звучит почти как во сне. — Я должна остановить его.

У меня уходит больше минуты на то, чтобы собраться с мыслями, избавиться от дурноты, заставить себя подняться на ноги. Я раскачиваюсь, вцепившись руками в стену, кровь приливает к голове, перед глазами разливается тепло. Я оглядываю комнату, покачиваясь, пытаясь прийти в себя. Ее здесь нет. А рядом со мной на полу стоит массивная лампа.

Она ударила меня.

Я быстро поворачиваюсь, спотыкаясь, и хриплым голосом зову ее по имени. Я, шатаясь, выхожу из комнаты и бегу по коридору, пробегая мимо комнат и колотя кулаками в двери. Всех будя. Не могу поверить, что я не подумал о том, что она была в таком отчаянии, что совершила такую глупость. Возможно, если бы я позволил ей позвонить Маверику, это бы прекратилось.

Я не могу представить.

— Что случилось? — спрашивает другой член клуба, высовывая голову из двери с заспанными глазами.

— Нерисса ударила меня и убежала. Нам нужно схватить ее. Сейчас. Это, блядь…

Выстрел.

Один.

Громкий и четкий.

Моя кровь стынет в жилах, и я забываю о том, что чувствую, будто вот-вот потеряю сознание. Я бегу. Бегу изо всех сил к открытой входной двери и выхожу в холодную ночь. Я почти ничего не вижу, только свет прожекторов включен, надеясь, никто не войдет незамеченным. Моя голова поворачивается влево, потом вправо, и тут я вижу ее.

На земле.

Я знаю, знаю еще до того, как подбежал и упал на колени, скользя по грязи, что она умела. Я знаю это по большому количеству крови вокруг ее головы и по зияющей дыре у нее во лбу.

Я только что убил женщину своего лучшего друга.

И его ребенка.

Я запрокидываю голову и реву от боли.

И стыда.

И чистой, неприкрытой, сокрушительной боли.

Когда я заканчиваю говорить, в гостиной Шантель воцаряется мертвая тишина, но я не смотрю на нее, я смотрю прямо перед собой, и при воспоминании о той ночи у меня сводит живот. Я должен был сделать больше. Мог бы сделать больше. Я недооценил отчаяние влюбленной беременной женщины и не предпринял более решительных мер, чтобы остановить ее от того, что она сделала.

— Бостон, — наконец произносит Шантель, и я поворачиваюсь, встречаясь с ней взглядом. Я вижу боль, раскаяние и искреннее сочувствие в ее взгляде. Я почти ненавижу этот взгляд больше всего на свете, за исключением того, что он исходит от нее, от нее, кажется... реальный. — Я знаю, что эти слова, вероятно, абсолютно ничего для тебя не значат, и я уверена, что тебе уже сто раз говорили, но это не твоя вина.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она поднимает руку, в глазах решимость. Она собирается закончить то, что говорила, нравится это или нет.

— Нет, серьезно, выслушай меня. Женщины, особенно влюбленные, в подобной ситуации способны на безумные поступки. Я гарантирую тебе, что если бы не это, то было бы что-то другое. Она бы сбежала, потому что это было единственной движущей силой, которая двигала ею. Она хотела уйти, и никто и ничто не стояло у нее на пути. Ты должен это понять.

— Я мог бы надеть на нее наручники, мог бы удержать ее рядом с собой, мог бы сделать чертову кучу других вещей, как только понял, что ей не по себе и она хочет уйти. А не просто запереть ее в гребаной комнате.

— Ошибаешься, — говорит Шантель. — Если бы она была заключенной, ты мог бы сделать все это, но она не была заключенной. Она была беременной женщиной и женой твоего очень близкого друга. Это означает, что ты уважал ее. Вряд ли ты собирался сажать ее на цепь, как собаку, или заставлять следовать за собой. Запереть ее в той комнате — это было самое доброе, что ты мог сделать, но, как я уже говорила, отчаявшаяся женщина сделает то, что должна, чего бы это ни стоило.

— Его женщина мертва, потому что я вел себя неправильно.

— И снова ты ошибаешься, — произносит Шантель твердым голосом. — Она мертва, потому что приняла решение уйти, чего бы это ей ни стоило. Это был ее выбор, и, так или иначе, я обещаю тебе, она бы нашла выход из этого клуба. Это не твоя вина. К сожалению, это ее вина.

— Она испугалась.

— Да, она была такой. Испуганной. Но она все равно сделала выбор. И этот выбор привел все к тому, что есть сейчас. Ты сделал то, что обещал. Если не считать того, что ты не посадил ее на цепь и не обращался с ней как с полным отребьем, ты сделал то, что должен был сделать.

Я пристально смотрю на Шантель, и она придвигается ближе, протягивает руку и проводит своей мягкой ладонью по моей щеке, удерживая мой взгляд.

— Я надеюсь, однажды ты в это поверишь. Потому что ты неплохой человек, Бостон, и ты никогда не позволишь кому-то пострадать. Я знаю это, потому что ты собираешься спать на моем диване, вместо того чтобы оставить меня одну, чтобы убедиться, что я в безопасности. Я знаю это, потому что Пенелопа в твоем доме, потому что ее дом был разрушен, так что ты знаешь, что она в безопасности. Ты не несешь ответственности за смерть Нериссы.

Ее слова поразили меня, как гребаный удар в сердце, но не обязательно сильный. Это заставляет меня почувствовать какое-то тепло внутри, и мне требуется вся моя