Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! - Елена Коломеец

— Спасибо, — резко выдыхаю и отстраняюсь, разрывая эти порочные объятия. Все мое тело горит в точках, где он к нему прикасался.

— Мне пора, — бормочу я и сворачиваю в сторону тропинки к ферме.

Но Фил успевает мягко, но неотвратимо схватить меня за руку.

— Я был рад помочь, Люба. Помните, вы всегда можете располагать мной. Когда угодно.

Его пальцы обжигают мое запястье. Выдергиваю руку, киваю и почти бегом пускаюсь по тропе, чувствуя его взгляд у себя за спиной. Дрожь, которую он вызывает, не от желания. Чертов Гатри вызывает у меня какой-то животный страх, как у овечки, встретившей волка. Чистый, животный страх, приправленный болезненным, запретным возбуждением. Словно желание содрать подживающую кожицу с раны.

Добегаю до фермы Патра, запыхавшаяся, растрепанная, взбудораженная. Танука, увидев меня, вскрикивает:

— Люба! Что с тобой? Ты вся мокрая!

— В реке купалась, — выдавливаю я.

— В реке? В первый день суховеев? — глаза Тануки становятся круглыми. — Да ты что! Это же опасно!

Она утаскивает меня в дом, и через несколько минут я уже сижу на террасе в ее чистом и сухом платье, а мое собственное, мокрое, развешано на перилах, и быстро сохнет под напором горячего ветра.

На террасе появляется Гела. Лицо ее усталое, задумчивое.

— Ходили в горы, — объясняет она тихо. — Сегодня день памяти духов. Начинается период большой жары. Двадцать четыре дня суховеев.

— Отличное время для продажи лимонадов, — шутливо отвечаю я, но Гела не поддерживает разговор.

Мы сидим молча. Она смотрит куда-то в сторону гор, а я на свое платье, трепещущее на ветру.

— Нам следовало предупредить тебя о суховее, — тихо говорит Гела.

— Вы и так очень много делаете для меня. Мне не хочется быть беспомощным ребенком, который ничего не знает и зависит только от доброты окружающих. Поеду в город и поищу какую-нибудь книгу, которая рассказывала бы о вашем мире. О обычаях. О том, что можно, чего нельзя. А то я, как слепой котенок.

Гела кивает, и мы сидим молча, глядя на трепещущие под ветром ветви деревьев в саду. Из дома выходит Вахо, в его руках старая, потрепанная книга в кожаном переплете. Он молча протягивает ее мне.

— «Иргуин», — читаю я вслух выцветшие золотые буквы на обложке.

— Детская книга об устройстве мира, — тихо говорит он. — Но для тебя как раз подойдет.

Когда он уходит, Гела печально смотрит вслед. Она берет у меня книгу, листает и протягивает, раскрыв на одной из страниц. «Красные триксы, — читаю я, — период летнего межсезонья, когда жара безжалостна, а ветер жгуч. Начинается с дня духов, когда вспоминают умерших и просят у богов для них лучшей судьбы».

— С того дня, как Кела пропала, он каждый год в день памяти духов ходит в горы, — говорит Гела, глядя в сад. — Просит богов быть к ней милостивыми.

У меня перехватывает дыхание.

— Пропала? Я думала… мне говорили, она умерла.

— Пропала, — качает головой Гела. — Десять лет назад. Ее родители были очень богаты. Наняли лучших охотников, магов-искателей. Искали месяцами. По всему выходило, что ее в горах волки разорвали. Нашли только клочья платья и амулет Первоматери, с которым она никогда не расставалась. — Гела замолкает, сглатывая комок в горле. — Это было черное время для всей семьи. Вахо любил ее до умопомрачения. Тануке было всего четырнадцать, я тогда и пришла сюда, жить с ними. А родители Келы… Они так и не смогли смириться. Ушли паломниками в пустыню, искать утешения у богов.

Я сижу, ошеломленная, прижимая к груди детскую книжку. Мои жалкие подозрения, мои дурацкие сомнения кажутся теперь таким мелким, такими глупыми по сравнению с этой бездной горя. Они хотели купить сад? Ну и что? Может, для Тануки, чтобы было наследство? Может, чтобы забыться в работе? Гела тогда здесь даже не жила.

Стыд сжигает меня изнутри жарче любого суховея.

— Люба, а ты зачем приходила-то? — спохватывается Гела, вытирая уголок глаза.

Я смотрю на ее усталое, доброе лицо, на висящее на перилах мокрое платье — немой свидетель моего глупого приключения, на книгу в моих руках — молчаливый дар человека, сломленного потерей.

И принимаю решение. Честность — не всегда лучшая политика. Иногда лучшая политика — это молчание, которое бережет покой тех, кого ты любишь.

— Да так… — говорю я, и голос мой звучит приглушенно. — Хотела спросить насчет телеги. Вы говорили, у вас старая есть, ненужная. Не одолжите на время? Для базара.

Все разрушено

Последние дни перед базаром пролетают как один сплошной, яркий, ароматный вихрь. Мы кружимся в нем с Кото и Нинеей, словно на карусели, да и Танука с Нико проводят в нектарнике почти каждый вечер, помогая с делами. За день до базара мы получаем от Рехо ящики с бутылками. Они кажутся мне идеальными — из толстостенного темного стекла, с удобным замком, они как будто говорят «во мне точно что-то вкусное».

Посомневавшись, решаю брать Льдинку с собой, без постоянного источника льда я рискую повторить прошлое фиаско. Чтобы ему было комфортно путешествовать, подготавливаю специальный домик — большой керамический горшок, наполненный прохладной влажной глиной и мхом. Остается лишь встать на рассвете, залить в бутылки минералку прямо из трубы, засыпать сверху лед, покрепче закрыть и мчаться на базар.

Вечер накануне мы проводим все вместе на веранде. Дегустируем пробные партии лимонадов — с мятой, розмарином, кизилом — и строим планы. Воздух густой и теплый, пахнет цитрусами и травами. Нико подливает нам напитки, его смех звучит глубже и звонче всех. Он ловит мой взгляд и подмигивает, и по моей спине бегут знакомые, сладкие мурашки.

— При такой жаре ты распродашь все в первый же час, — уверенно заявляет он, откидываясь на спинку стула. Его рука нечаянно касается моей под столом, и я чувствую, как по коже пробегает разряд.

— Остается только встать пораньше, — вздыхаю я. Единственное, что мне отравляет жизнь в этой идиллии — необходимость ранних подъемов. Стоило