Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

Я бежала, и воздух обжигал горло, и ноябрь (уже почти декабрь) кусал щёки, и он — впереди, ровный, с той спиной-линейкой, которая теперь выглядела не как оборона, а как направление. Маяк. Беги за ним — не потеряешься.

На пятом километре — остановилась. Согнулась, руки на коленях, дыхание — рваное. Он вернулся — тихо, встал рядом, не касаясь.

— Три... минуты.

— Две.

— Три.

— Две. И подними голову. Смотри на деревья, не на асфальт. Голова вверх — дыхание открывается.

Подняла. Деревья — голые, чёрные, с мокрыми ветками. Небо — серое, низкое. Дыхание — выровнялось.

Он — прав. Когда смотришь вверх — дышать легче. Не только физически.

— Побежали.

И я — побежала.

Он готовил. На двоих — каждый вечер, если были вместе (через ночь, то у него, то у меня). Его квартира — менялась. На стене — мой рисунок: кактус с пистолетом, на салфетке, на скотче, на уровне глаз. Глупость. Я нарисовала — он повесил, как картину в Третьяковке. На полке — мой Ремарк, «Три товарища» (оставила, он прочитал за два дня). На подоконнике — два кактуса, перенесённые из кабинета. Рядом с его часами.

Кровать — больше не по уставу. Одеяло — скомканное, подушки — две, и вторая — моя, с вмятиной, которую он не поправлял, когда я уезжала. Оставлял. Как след. Как доказательство, что мне есть кому принадлежать.

Четыре тысячи семьсот двадцать восемь шагов. Он считал. Каждый раз. «Как сердцебиение, — объяснил однажды. — Считаешь — значит, живой. Не считаешь — значит, привык. А привыкать — нельзя.»

И я подумала: он прав. Привыкать к тому, что живой, — нельзя. «Привык» — это «перестал замечать». «Перестал замечать» — начало конца.

Антон — мой бывший муж — говорил: «Ты живёшь своими ветеранами. Они тебе ближе, чем я.» И я отвечала: «Неправда.» Но — правда. Потому что Антон видел мою работу снаружи — как нагрузку, как конкурента, как врага, крадущего меня по вечерам. Глеб — не видел снаружи. Глеб был внутри. Он и был — тот ветеран, которым я «живу». И разница между «живёшь ветеранами» и «живёшь с ветераном» — не предлог. Мир.

Лёха — во дворе, после тренировки. Коляска, сигарета, шапка.

— Ветер, ты что — счастливый?

Глеб стоял рядом, тянулся после бега. Посмотрел на Лёху — и ничего на его лице не изменилось. Или — изменилось так, что увидеть мог только тот, кто знал это лицо до: чуть мягче линия челюсти, чуть свободнее плечи. И глаза — серо-зелёные, которые раньше сканировали, а теперь — смотрели.

— У тебя лицо странное.

— Какое?

— Человеческое.

Лёха перевёл взгляд на меня. Я стояла с кружкой у входа — чай, чёрный, крепкий. Он подмигнул. Я отвернулась, чтобы не видел, что улыбаюсь. Он видел. Подмигнул ещё раз.

Сергей Палыч — трезвый. Четвёртую неделю подряд. Пришёл на сеанс (мой — он по-прежнему у меня), и в кармане — не один листок, а два. На первом — «Хреново, но меньше». На втором — дата. Когда последний раз пил. Четыре недели назад.

Я положила оба на стол, рядом с тетрадью. Посмотрела на него — на выцветшие глаза, на сеточку капилляров, которая бледнее, чем месяц назад.

— Сергей Палыч.

— Что, Мариночка?

— Вы — молодец.

Он расправил плечи. На тот сантиметр, который я научилась замечать. И который — стоил дороже, чем любой диплом на стене.

Виктор Степанович вызвал меня на следующий день. Кабинет, папки, фотография — горы, молодые лица. Трубка — в руке, незажжённая.

— Марина. Ветров — у меня. Официально. Бумаги подписаны. Ты свободна от него как от пациента.

— Я знаю.

— Знаешь. А я хочу спросить: ты уверена?

Я посмотрела на него — на седину, на усы, на руки, которые держали трубку бережно. Виктор Степанович. Афган. Тридцать лет — смотрит, как мужчины ломаются и — иногда — собираются. Он спрашивал не «уверена ли, что он — тот». Он спрашивал: «уверена ли, что выдержишь? Потому что жить с ПТСР — это не героизм. Это ежедневная работа, без выходных, и ты — психолог, и ты знаешь это лучше всех, и именно поэтому спрашиваю».

— Нет. Но — выбрала.

Он молчал. Трубка — в пальцах, медленно. Потом — кивнул. Коротко, по-военному, с весом.

— Берегите друг друга. Не друг от друга — друг друга. Разница.

Ушёл. Трубка — в кармане. И я осталась с этой фразой, которая легла на плечи, как погоны: тяжело, но правильно.

Ночь. Его квартира — Филёвский парк, однушка.

Я проснулась — и рядом пусто. Его половина — смятая, тёплая ещё. Секундная вспышка: где? что? И тут же — звук: кухня. Чайник. Щелчок.

Не кошмар. Чайник.

Встала. Босиком, по холодному линолеуму. Прошла в коридор. Заглянула на кухню.

Он стоял у окна. Спиной ко мне. В трусах, босой, с кружкой в правой руке. Левая — без протеза. Протез — на тумбочке, в спальне. Культя — открытая, заканчивалась чуть ниже запястья, и в свете фонаря — того самого, починенного, рыжего — я видела рубец. Ровный, хирургический, бледно-розовый. Конец — и начало. Место, где его тело заканчивается.

Он не прятал. Стоял — и не прятал. Не от храбрости. От того, что в этой кухне, в два ночи, где на стене — мой кактус с пистолетом, и на полке — мой Ремарк, и на подоконнике — два кактуса, и на полке — две кружки, — прятать не от кого. И не нужно.

Спина — голая, с мышцами, которые двигались под кожей. Шрам на шее — белый, тонкий, ловил свет, блестел. На лопатке — ещё один, маленький, круглый, от осколка, старый. Зажившая точка на карте его тела, о которой он никогда не рассказывал. Другой выезд, другой провод, другой день, который закончился лучше.

Два шрама. Две точки на карте. И координаты на предплечье — третья.

Я подошла сзади. Обняла. Прижалась щекой к его спине — тёплой, живой. Сердце — под моим ухом. Ровное, спокойное.

Шестьдесят ударов.

Не сто сорок, как после кошмара. Не сто двадцать, как после флешбэка.

Шестьдесят.

Он не вздрогнул. Не напрягся. Положил правую руку поверх моих, обхвативших его живот. Держал. Молча.

— Кошмар?

— Нет.

— Тогда — что?

Он не повернулся. Моя щека — на его лопатке, его сердце