Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

— Просто — не хочу спать. Хочу стоять и знать, что ты — там. В кровати. Живая.

Живая.

Не «рядом». Не «со мной». Не «ждёшь».

Живая.

Потому что для человека, который четыре года просыпался в пустой квартире и слушал тишину, — «живая» — не слово. Координаты. Широта и долгота. Точка на карте, от которой можно отсчитывать расстояние. Без точки — карта пустая. Расстояния не существует. И ты — нигде.

Я стояла, прижавшись к его спине, и молчала. Потому что на «живая» нет ответа. Есть только — присутствие. Быть — там. В кровати. Живой.

— Иди ложись. Я — там. И буду.

Он допил чай. Помыл кружку — правой, одной. Поставил рядом с моей. Две кружки на полке. Его — армейская, зелёная. Моя — с надписью «Не разговаривай со мной до второй чашки».

Мы легли. Он — на спине, я — на боку, рука — на его груди, на рёбрах, там, где сердце.

Шестьдесят ударов. Ровно. Спокойно.

Через пять минут — его дыхание замедлилось, стало глубже, и правая рука на моём плече — расслабилась, и пальцы разжались.

Уснул. Рядом со мной. Без протеза. Без перчатки. Без стены.

Я лежала и слушала. Его дыхание. Его сердце. Тишину — не пустую, не казарменную.

Нашу.

И думала: он не исцелился. ПТСР — останется. Кошмары — вернутся. Флешбэки — будут. Бензин на заправке — собьёт с ног. Хлопок двери — отбросит в Сирию. Это — надолго, или навсегда, или неизвестно.

Но он — живой. С протезом, с кошмарами, с координатами на предплечье, с двумя кружками на полке.

Живой. И не один.

И я — рядом. Не спасательница. Не психолог. Не мозгоправ.

Просто — рядом.

Как свет. Как фонарь, который наконец починили.

ГЛАВА 12.

Новый год в ветеранском центре — не праздник. Протокол.

Виктор Степанович объявил за две недели: вечер, тридцать первое декабря, восемнадцать ноль-ноль, общий зал. Для ветеранов и их семей. Кто хочет — приходит. Кто не хочет — тоже, потому что Виктор Степанович не из тех, кто принимает «не хочу» как ответ, когда речь — о людях, которые слишком хорошо умеют быть одни.

Я помогал. Таскал столы из столовой в зал — правой рукой за край, протезом придерживал ножку, и стол ехал по линолеуму с тем скрежетом, от которого уборщица Зинаида Павловна морщилась, как от лимона, но молчала, потому что мужик с одной рукой таскает столы — и попробуй скажи «подложи тряпочку». Шесть столов. Двенадцать стульев. И три скамейки из коридора — для тех, кому стулья не подходят: Лёха в коляске, Серёга с ногой, которую не сгибал под прямым углом, и Костя, который не садился на стулья без спинки, потому что — без спинки спина открыта, а открытая спина — мишень.

Гирлянды — тоже я. Стремянка, кнопки, мишура — дешёвая, из магазина за углом, серебристая и золотая, и в тусклом свете зала — почти нарядная. Кнопки вдавливал протезом — удобно: не чувствует, не колется. Единственное преимущество механической руки перед живой: можно давить кнопки без боли.

На доске объявлений — рисунок Маши. Тот самый, с первого дня: танк, цветы, человечек с автоматом. «Папа герой. Маша, 6 лет.» Бумага — мятая, угол загнулся, но кнопка — на месте. Я поправил — машинально, большим пальцем правой. Потому что — Маша. Потому что — папа.

Рядом повесил ещё один рисунок: ёлку с гирляндой и звездой, нарисованную кем-то из детей специально к вечеру. Подписано: «С Новым годом, дядь Глеб. Денис, 6 лет.» Денис — тот самый, с собакой с пятью ногами, сын одного из ветеранов. Ёлка — кривая, гирлянда — красная, звезда — похожа на кляксу. Лучший рисунок, который я видел в жизни.

Марина — организовывала. Списки, рассадка, меню — бухгалтер Тамара Ивановна превзошла себя: оливье, селёдка под шубой, пирожки с мясом и с капустой, и чай — чёрный, в больших чайниках, с сахаром и без. Марина бегала по коридорам с блокнотом и ручкой за ухом, волосы вылезли из хвоста, щёки — розовые, и каждый раз, когда мы пересекались в дверях или на лестнице, она бросала на меня взгляд — короткий, тёплый, который не считывался никем, кроме меня. Ты здесь. Хорошо.

Я вешал последнюю гирлянду, когда снизу:

— Ветер, ты чё там — ёлочный ангел? Слезай, помоги подарки разложить.

Лёха. В коляске, в дурацкой новогодней шапке — красной, с белым помпоном, с надписью «С Новым Гоаом» (шапка — китайская, буква «д» выглядела как «а», и Лёха носил её с такой гордостью, будто орден). В руках — мешок. Тканевый, красный, набитый свёртками.

— Откуда подарки?

— Скинулись. Я, ты, Виктор Степаныч, Тамара Ивановна, медсестра Надя. Для детей. Конфеты, раскраски, машинки. Мелочь, а малышне — праздник.

Я слез со стремянки. Подошёл. Лёха протянул мешок — тяжёлый, и я взял правой, протезом придержал снизу, и от этого жеста — двумя руками, одна живая, другая нет, — мешок казался теплее, чем был.

— Лёха, ты — Дед Мороз.

— Я — Дед Мороз-инвалид. Лучшая версия. Дети не боятся — жалеют. А когда жалеют — берут конфеты из рук, а не из мешка. Из рук — вкуснее.

— А ты откуда знаешь?

— У меня племянник. Васька, четыре года. Я ему на день рождения — машинку, из рук. Он — схватил, прижал к себе и: «Дядь Лёш, а тебе ноги Дед Мороз заберёт на ремонт?» И я подумал: вот. Дети — единственные, кто говорит правду. Все остальные — прячут.

Пауза. Лёха посмотрел на мешок. Потом — на меня. И ухмыльнулся.

— Ладно, Ветер. Хватит сопли разводить. Тащи подарки — вечер через час.

Миша пришёл. Один, но — пришёл.

В чистой рубашке — белой, не глаженной, но чистой. Разница: гладить — планировать. Чистую надеть — решить. Миша — решил. В джинсах, в кроссовках, с мокрыми от снега волосами — на улице первый снег, декабрьский, мокрый, ненастоящий, который к утру растает, но сейчас — лежал на плечах и на волосах, и от этого Миша выглядел моложе своих двадцати четырёх. Почти — мальчишкой, тем, каким был до.

Стоял у входа в зал и смотрел внутрь. Я видел — по спине, по пальцам