Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

Подошёл. Встал рядом. Не повернулся. Просто — встал. Как тогда, во дворе, на скамейке, в самый первый раз. Просто — рядом.

— Пирожки Тамары Ивановны. С мясом. Если не зайдёшь — Лёха сожрёт все.

Миша посмотрел на меня. И — шагнул. Через порог, в зал, где гирлянды блестели и пахло оливье и хвоей (ёлка — искусственная, маленькая, в углу, с огоньками невпопад, которые — не раздражали, а смешили).

Вечер. Музыка — тихая, из колонки на подоконнике (Цой, Высоцкий, потом «Любэ», потом кто-то переключил на Нотр-Дам де Пари, и никто не пожаловался). Еда — столовская, но горячая и много. Тамара Ивановна стояла у раздачи в фартуке с ёлочками и раскладывала пирожки с серьёзностью, будто каждый — снаряд, и нужно — точно в цель. Рядом — её помощница, медсестра Надя, раскладывала салат, и между ними — перебрасывание фразами, быстрое, кухонное, как между старыми подругами на общей кухне.

Ветераны — за столами. Кто-то с жёнами, кто-то с детьми, кто-то один. Серёга — с женой, тихой, светловолосой, которая сидела рядом и держала его под руку, и он — не убирал, и это было видно — что не убирает, и что для неё — это много. Паша — один. Мрачный, молчаливый, с тарелкой оливье и стаканом сока, и я подошёл, и сел рядом, и мы молчали, и это молчание — было не одиночество вдвоём, а — компания. Мужская. Без слов.

Сергей Палыч — трезвый. В костюме — сером, мятом, с запахом шкафа, из которого достали впервые за три года. Галстук — красный, в белый горох, завязанный криво, но завязанный. Сидел прямо, с тарелкой оливье и стаканом сока (яблочный, как у всех — алкоголь не подавали, и это — не запрет, а выбор, потому что четверо из присутствующих знали, что такое бутылка на пустом столе).

— Мариночка, — поймал её за рукав, когда пробегала мимо с подносом. — С Новым годом. И спасибо. За «хреново».

Она остановилась. Посмотрела — на галстук в горох, на выцветшие глаза, которые сегодня — ясные. Чистые. Без сеточки красных капилляров.

— Вам идёт галстук, Сергей Палыч.

— Это Нинкин. Жены. Бывшей. Единственное, что осталось.

— Значит — не бывшей. Раз галстук — остался.

На его обветренном лице — тень. Не боли — надежды. Маленькой, осторожной, как бутон на кактусе, который может раскрыться. А может — нет.

Лёха раздавал подарки. Подкатывал к столу, за которым сидели дети — четверо, от четырёх до восьми, — и раздавал свёртки с выражением Деда Мороза, который видел всё, пережил всё и всё равно — дарит.

— Так, мелкие, кто тут был послушным?

— Я!

— Все «я». А кто не слушался маму?

Тишина. Потом — мальчик, лет пяти, в полосатой футболке:

— Я не слушался. Но немножко.

— Немножко — не считается. Держи.

Свёрток — в руки. Мальчик вцепился и потащил к маме показывать, и Лёха смотрел ему вслед, и на его щербатом лице — то, что я раньше не видел. Или видел, но не узнавал.

Нежность.

Девочка лет четырёх — подошла к Лёхе сама. Молча, с серьёзным лицом. Стояла и смотрела на коляску. Потом — на него. Потом — снова на коляску.

— Дядь, а зачем тебе колёса?

Лёха наклонился к ней. Ухмыльнулся.

— Чтобы ездить быстрее тебя. Хочешь — покатаю?

Девочка кивнула. Лёха посадил её на колени — аккуратно, одной рукой, другой придерживая подлокотник, — и покатил по залу, объезжая столы, и девочка визжала, и Лёха рычал «ррр, поворот!», и зал — смеялся, и в этом смехе — жизнь, которая пробивается через что угодно. Через бетон, через песок, через отсутствие ног. Через всё.

Виктор Степанович — во главе стола. Без трубки (в помещении не курил), в костюме (впервые за год), с бокалом сока. Встал. Зал — затих. Мгновенно, по-военному.

— Ребята.

Голос — тихий, ровный. И от этой тишины голоса зал замолчал ещё глубже, потому что тихий голос — слышнее громкого, и Виктор Степанович это знал лучше, чем кто бы то ни было.

— Я не умею говорить тосты. Я — старый вояка, и единственный тост, который знаю, — «за тех, кто не вернулся». Но сегодня — другой. Сегодня — за тех, кто вернулся. За вас. За то, что вы — здесь. За то, что пришли, хотя могли не прийти. За то, что каждый из вас — вернулся. Не с войны — к жизни.

Пауза. Он обвёл зал взглядом — медленно, как командир обводит строй: каждого — в глаза, каждому — секунду.

— И за тех, кто помог вернуться. За жён. За матерей. За врачей. За мозгоправов наших, — посмотрел на Марину, и Марина — покраснела, и зал — засмеялся, тепло. — За всех, кто не отвернулся. С Новым годом.

Тишина. Секунда.

И потом — кто-то стукнул бокалом о стол. Другой. Третий. Зал загудел — не аплодисменты, а отклик. Мужской, негромкий. Услышал. Принял. С тобой.

Двор. Полночь. Фейерверки — за забором, город.

Мы вышли — ветераны, жёны, дети, Лёха в коляске, Миша (в Лёхиной шапке — отдал, потому что «мне жарко, мелкий, забирай»), Марина, я. Холод — декабрьский, настоящий: сухой, колючий мороз, снег хрустел, небо — чёрное, без звёзд, и в этом чёрном — ожидание.

Первый залп.

Тело — мгновенно. Боевой режим: мышцы натянуты, челюсть сжата, дыхание задержано. Хлопок — громкий, резкий, и за ним — ещё один, и ещё. Фейерверк, не выстрел. Фейерверк. Не выстрел. Мозг знал. Тело — не верило. Тело помнило другие хлопки, другое небо, другой огонь.

Второй залп — и плечи поднялись, и руки — обе, живая и протез — прижались к телу, и мир — качнулся, на полсекунды, между здесь и там.

Марина — рядом. Не обняла, не схватила, не произнесла «ты здесь, ты в безопасности». Взяла мою руку. Правую. Живую. Сжала — коротко, точно.

И не отпустила.

Третий залп — и я дышал. Считал. Пять вещей, которые вижу: снег — белый, чистый, на асфальте. Фонарь — рыжий, тот самый, починенный. Её лицо — рядом, в отсветах, розовое, золотое, белое — меняющееся с каждым залпом. Миша — в стороне, в красной шапке, с помпоном. Огоньки — в чёрном небе, рассыпающиеся, как