Поворот ненависти - Рамона Анка

И знаете, что самое странное? Мне это не в тягость. Я чувствую, что рождена быть матерью. Это будто у меня в крови. Я смотрю на них, и весь мой мир сейчас здесь, в моих руках.

Оглушительный шум заставляет меня вздрогнуть.

Я поняла одну вещь: когда ты на пределе истощения, любой звук кажется невыносимым. Сигнал машины, слишком громкие голоса…

К счастью, в лесу почти нет людей. Точнее, здесь вообще никого нет. И слава богу.

Я поднимаюсь с кровати и спускаюсь на первый этаж.

Смотрю на видеодомофон и вижу одного из курьеров. Мелисса скупает столько вещей для близнецов, что мы скоро буквально утонем в коробках. Странно, что еще никто не вышел. Мелисса уехала за подгузниками. Тревор в подземном бассейне, и я сомневаюсь, что он хоть что-то слышит. А Томас заперся у себя в кабинете.

Это один из тех редких моментов, когда я предоставлена самой себе, и, честно говоря, иногда мне это просто необходимо.

— Курьер! Вы спуститесь или мне открыть и подняться? — орет он так, будто я глухая.

Боже, как же я ненавижу людей. Всех до единого.

— Иду!

Я усаживаю обоих близнецов в слинг5. Нет, я понятия не имею, как у меня это получается, но я научилась. Я хочу быть самостоятельной в заботе о детях, а когда вокруг тебя постоянно крутятся три человека, это непросто.

Я спускаюсь по лестнице и подхожу к входной двери.

— Тут посылка для Томаса Джексона, могу я оставить её вам? — спрашивает курьер.

— Конечно, спасибо.

Я забираю коробку и поднимаюсь обратно.

Я знаю, что не должна его открывать, но любопытство меня просто пожирает. А послеродовые гормоны уж точно не способствуют самоконтролю.

Я срываю обертку, и то, что я вижу, повергает меня в шок.

Отрезанная рука, капающая кровь…

Мне хочется кричать. Посылка с грохотом выпадает из моих рук. Близнецы пугаются резкого шума.

Я застываю в оцепенении. Из коробки вылетает еще одна деталь — фотография. Я наклоняюсь и подбираю её.

Там надпись:

«Теперь очередь твоей любимой, Джексон, я иду!» Это мое фото. Им нужна я. Сердце подкатывает к горлу. Я прижимаю детей к груди.

О чем ты думала, Джун, когда влюблялась не в одного, а сразу в двух торговцев смертью?

— Сколько раз я говорил тебе не открывать дверь никому, Джун? Черт возьми! — Томас входит стремительным, яростным шагом. Он наклоняется и подбирает коробку с пола.

Он в ярости.

С тех пор как мы вернулись, он настаивал на охране, которой — какое совпадение — сегодня нет на месте. И я об этом знала. Просто закрутилась между одним делом и другим. Ухаживать за двумя младенцами — задача не из легких.

— Чего они хотят, Томас? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Мне чертовски страшно, признаю. Но больше, чем за себя, я боюсь за Амелию и Александра.

Томас убирает коробку в черный пакет и выносит из дома. Берет телефон, вызывает кого-то, чтобы это забрали, затем запирает дверь и пристально смотрит на меня. Он тянет время. Вздыхает.

Это начинает меня пугать. Но мне нужно знать правду.

— Пожалуйста, Томас.

— Ты и так знаешь, что отец Тревора не оставит нас в покое. Он хочет сделать мне больно и знает, что мое единственное слабое место — это ты, Джун, — он подходит к шкафчику, достает бокал и наливает себе «Николас Дэниелс». В последнее время он почти не пил, но сейчас, видимо, припекло. Сделав первый глоток, он продолжает: — Его союзники проникают на все наши склады, и хотя я, Тревор и Эзра пока сдерживаем натиск, не факт, что в долгосрочной перспективе они не добьются своего, — он смотрит на бокал и на этот раз выпивает его залпом. — Мы задействуем слишком много людей, наша защита слабеет. Скоро нам придется искать другое решение.

Он смотрит в окно. Когда он что-то скрывает, он никогда не смотрит мне в глаза.

Другое решение?

Почему он сказал это таким тоном?

И почему у меня такое чувство, что оно мне совсем не понравится?

22

Первая мысль: Мелисса забила чертову машину детскими шмотками до самого верха.

Вторая: в этом есть и моя вина. Половину этих ползунков и игрушек в машине выбрал я. Один розовый бодик тянул за собой другой. Один красный бантик — следующий. Я уже не говорю о голубых галстуках-бабочках и всех этих машинках.

Итого: больше двух тысяч долларов.

Мы думали, что закончили, пока не увидели в магазине того огромного плюшевого слона. Серого, ростом с человека.

Вот он-то в мою тачку и не лезет.

Звонит телефон. Это Томас.

Я знаю, как он ненавидит мне звонить. Если делает это — значит, что-то случилось.

Я замираю перед забитой машиной. Хлопаю дверью с такой силой, что стекла вибрируют.

Воздух кажется тяжелым, будто мир на мгновение затаил дыхание.

Томас молчит несколько секунд. Я слышу его дыхание в трубке — прерывистое, жесткое. Так он дает понять, что ситуация дерьмовее, чем хочется признавать.

— Я нашел его.

— Наконец-то.

Мы месяцами пытались выследить настоящего отца Джун. Мы понимали, что всё может пойти прахом, и нам нужен был путь отхода для неё. И нет, Джун не устроила бы просто вилла на теплом острове, да и нас тоже. Я хотел хотя бы попытаться — быть уверенным, что у неё в этом мире есть кто-то еще, кроме нас троих. Потому что если однажды — а этот день настал — кто-то решит объявить нам войну, она останется одна.

— Похоже, мать Джун солгала ему, когда узнала о беременности. Убедила его, что ждет ребенка от мэра, что изменила ему или типа того, — это лишь предположения Томаса, но они похожи