Поворот ненависти - Рамона Анка

Томас управляется с картошкой с таким видом, будто спасает мир.

Тревор?

Он сжег печенье. Дважды.

Ну и ладно, сразу видно, что в будущем готовить будет не он.

Я замираю, наблюдая за ними.

Мелисса командует, Томас молча читает мои мысли, Тревор ворует конфеты и оставляет повсюду следы муки.

Безумие ли чувствовать себя такой счастливой?

Возможно.

Напряжение никуда не делось.

Они это знают.

Я это знаю.

Но сегодня я не хочу об этом думать.

Когда мы садимся за стол в окружении елочных огней и зажженных свечей, в этом доме появляется какое-то особенное сияние.

Хрупкий покой.

Молчаливое соглашение.

Сегодня — только мы.

Мелисса поднимает бокал:

— За семью, которую мы выбираем сами.

К горлу подкатывает комок.

Томас касается моей руки под столом.

Мел весело зыркает на него:

— Я всё вижу, Джексон. Поменьше нежностей… а то меня сейчас стошнит.

И она улыбается.

И в этот момент я понимаю.

Настоящее чудо — не в том, чтобы притворяться, будто всё идеально.

А в том, чтобы принять наше несовершенство.

И в том, что, несмотря ни на что, мы здесь.

Вместе.

Неидеально идеальные.

Сломленные, но настоящие.

Неправильные, но живые.

И на сегодня мне этого достаточно.

19

Четыре месяца спустя.

— Тужься, Джун, тужься, милая, уже почти всё. Показалась первая головка!

Боль кромсает мой живот, словно раскаленное лезвие. Каждый вдох — это придушенный крик, каждая схватка — удар молота, дробящий мои кости. Руки акушерок удерживают меня, а пот заливает лоб и слепит глаза.

Я не хотела видеть ни одного из них. Ни Томаса с его одержимостью, тянущей меня в бездну, ни Тревора с его иллюзией стабильности, которая мне теперь тесна. Я заставила их остаться за дверью, потому что в тот момент тяжесть их присутствия была бы хуже боли, раздирающей меня на части.

Я слышу их голоса, приглушенные закрытой дверью. Слышу их сквозь собственные крики. Двое мужчин, которые разделили мою жизнь и которые теперь делят одно ожидание на двоих.

Хриплый, отчаянный стон срывается с моих губ. Я подаюсь вперед, вцепляясь пальцами в простыню так, будто могу вырвать клочок ткани и освободиться из этих тисков. Акушерка велит мне дышать, но я слышу лишь неистовый стук своего сердца и плач того, кто еще не родился. Я слышу его у себя в голове.

Томас барабанит кулаками в дверь, и я всерьез боюсь, что он её вышибет.

— Впустите их!

Я понимаю, что этот путь мы должны пройти вместе. Как бы мне ни хотелось, чтобы они не видели меня в таком состоянии, я не могу им отказать. Они заслужили право видеть это. Вспышка страха пронзает меня — она сильнее боли. Я не смогу вынести эти роды в одиночку.

Дверь распахивается с грохотом. Они влетают вместе, чуть не сбивая друг друга с ног. Томас с ледяными глазами, в которых ярость мешается с отчаянием; бледный Тревор с дрожащими руками. На миг я вижу их рядом — две крайности моей жизни, встретившиеся в этом аду.

— Не смейте выходить из этой палаты, иначе…

Боже, в собственных ушах я звучу как сумасшедшая. Мне хочется рыдать. Как они вообще терпят мои заскоки? Голос срывается, он пропитан слезами и потом.

Томас встает справа, сжимая мою руку с такой силой, будто хочет передать мне огонь, что сжигает его каждый день, как жизненную энергию. Тревор с другой стороны держит меня неуверенно, но крепко — хрупкий якорь посреди шторма.

Боль возвращается, сокрушительная. Я кричу. Но на этот раз я не одна. У меня есть они оба. И в это мгновение я понимаю, что ребенок, который вот-вот родится, принадлежит не только мне, но и той проклятой судьбе, что связала меня с ними обоими.

Первый крик прорезает воздух. Тонкий звук, но мощнее любого вопля. Мои слезы смешиваются с дрожащей улыбкой, застывшей на губах. Новая жизнь только что явилась в мир благодаря мне. Что-то нежное, чистое и настоящее родилось из чего-то сломленного и гнилого.

— Это девочка, девочка!

Слезы заливают лицо. И мне до безумия нравится видеть, как блестят глаза Томаса. То, что Тревор расплачется, я знала наперед. Он сам как ребенок. Такой милый.

Мне передают малютку, и я прижимаю её к себе. Она пухленькая, вся красная; пухлый ротик приоткрыт, обнажая розовые десны. Волосики редкие и светлые — вылитая куколка. Я улыбаюсь сквозь слезы, когда её крошечная ручка обхватывает мой мизинец.

Схватки возвращаются внезапно, словно разряд тока бьет прямо в матку. Я вспоминаю, что это еще не конец.

— Идет второй! — фыркает медсестра: габариты Томаса и Тревора явно мешают им работать. Я вспыхиваю, но вспоминаю, что они мало что могут возразить. Тревор забронировал для меня целое отделение. Лучшие врачи.

Я протягиваю дочку Томасу, и он берет её без тени страха, словно ждал этого всю свою жизнь. Я выгибаю поясницу — боль в утробе такая сильная, что я слышу, как ругается Тревор.

— Малышка, мне нужна твоя рука, — я киваю. Мне стоило бы извиниться, но сейчас мне плевать на всё. Сколько длится эта пытка? Должно быть, прошло часа три с первой схватки. Я надеюсь, что второй ребенок будет милостивее к своей бедной маме и выйдет побыстрее.

Мелисса в коридоре, висит на телефоне с родителями. Мэддисон и Эзра были в отпуске, когда у меня отошли воды. Узнав новости, они предложили сесть на первый же рейс и вернуться. Мы отказались. Пусть и они хоть иногда расслабятся.

В конце концов, так даже лучше. Дедушка Эзра оказался тем еще занудой: величайший мафиози Бостона