Разбитая осколками - Айрин Крюкова

И вот теперь… всё. Конец.

Я сидела в такси и держала Тею на руках. Я одела её максимально тепло. На ней была мягкая шапочка, закрывающая ушки, комбинезон с ушками зайца, и сверху ещё одеяло. Она спала, доверчиво положив головку на мою грудь, и выглядела такой спокойной. Я смотрела на неё и чувствовала, как душа рвётся на куски.

Такси остановилось прямо перед центром анализов.

Моё сердце замерло. Я вцепилась в ручку двери, но пальцы не слушались. Я не хотела выходить. Я хотела закричать водителю: «Разворачивайся! Отвези меня домой! Вези куда угодно, только не сюда!»

Но… судьба оказалась жестокой.

Он уже был там. Мэддокс стоял у входа, опершись о стену, руки в карманах джинсов. Спокойный. Непоколебимый. Как будто этот день для него ничем не отличается от любого другого.

Я сглотнула, расплатилась с таксистом и, борясь с собой, вышла из машины. В руках у меня была Тея. И сразу же я почувствовала его взгляд.

Он посмотрел на нас.

Нет, даже не так. Сначала на меня. Долго, пристально, как будто выискивал что-то в моём лице. А потом… на неё. На маленький свёрток в моих руках. И его глаза изменились. Я видела это. Замер, будто кто-то резко выдернул у него воздух из лёгких.

Я хотела закрыть её, спрятать, отвернуть, прижать крепче, лишь бы он не разглядывал её. Но куда? Как? Это невозможно.

Чего он добивается? Чего он хочет от нас?

Что он сделает, если тест подтвердит? Примет? Нет. Я знаю, что нет. У него нет в сердце ни крупицы любви. Только холод, только ледяное безразличие. Он скорее возненавидит её, чем позволит себе полюбить.

Я шла вперёд. Каждый шаг был как пытка. Ноги подкашивались, дыхание сбивалось.

Он всё ещё не отводил взгляда от Теи. Я сжала челюсть так сильно, что в ушах зазвенело. Я ненавидела его. Ненавидела всем своим существом.

— Привет, — сказал он.

Его голос был низким, ровным. Ни капли эмоций.

— Привет, — сухо ответила я. Хотя на самом деле не хотела говорить с ним вовсе.

Его взгляд снова упал на неё. На мою девочку. Но на этот раз он всматривался внимательнее. Я видела, как его глаза задержались на её крошечных чертах лица. На пухлых губках. На носике. На линии подбородка.

Она похожа на него. Чёрт возьми, она так сильно похожа на него.

— Как её зовут? — спросил он.

И в его голосе было что-то странное.

— Тея, — ответила я, еле сдерживая дрожь.

— Красивое имя, — сказал он.

Я отвернулась, вцепившись крепче в дочку.

— Давай всё быстро сделаем, — резко бросила я. — Не хочу, чтобы моя дочь находилась на улице так долго.

Он кивнул.

И мы пошли внутрь. Он шёл первым, я за ним. Его шаги были уверенными, твёрдыми, а мои… шаткими, будто я могла упасть в любую секунду. Я чувствовала, как он изредка бросает взгляды на Тею, и от этого сердце моё сжималось в кулак.

Он теперь узнает. Он узнает, что она его.

— От неё не будут брать кровь? — тихо спросила я, почти шёпотом.

Если да, я уйду. Я не позволю ей почувствовать боль. Я скорее сама умру, чем увижу, как кто-то причиняет ей хоть каплю страдания.

— Нет, — ответил он спокойно. — Не переживай. Возьмут слюну ватной палочкой.

Я облегчённо выдохнула, но это облегчение было ничтожным. Ведь это всё равно не меняло сути.

Мы остановились у одной двери. Белая табличка. Белая стена. И ощущение, будто я иду в камеру смертников.

Мэддокс открыл дверь и отступил в сторону.

— Заходи, — сказал он.

Я вошла.

Внутри нас встретил мужчина средних лет в белом халате. Его лицо было доброжелательным, но это не имело никакого значения. В моих глазах всё было размыто. Я едва стояла на ногах.

Я прижала Тею к себе, вдыхая её запах. Моя крошка спала, ничего не зная. А я думала лишь об одном: это начало конца.

Глава 19. Моя дочь

МЭДДОКС

Прошло три дня.

Три ебаных, выматывающих, бессонных дня, в которых каждый час тянулся как пытка.

Я чувствовал себя зверем, загнанным в клетку. Вроде стены всё те же, комната всё та же, даже запах сигаретный, привычный. Но внутри всё перевёрнуто. Я не спал. Я не мог. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел не темноту, а это крошечное лицо. Чистые, крошечные. Тоненькие ресницы. Маленький нос. Её губы… блять, те же самые губы, что я каждый день вижу в зеркале.

Я сидел в темноте, не включая свет. Курил и слушал, как гудит холодильник, как капает вода из крана. Звуки, которые в обычное время я бы даже не заметил, теперь сводили меня с ума. Как будто весь мир специально тянет меня за нервы. Каждая мелочь шепчет: ты не сбежишь, сука. Ты отец.

Перед глазами стояло одно и то же: Ария. Она держит эту малышку. Девочка спит, прижавшись к ней, сжимает пальцами край одеяла, и я… я не могу отвести взгляд. Её пальцы такие маленькие, нежные, но при этом цепкие. Живые. Она как будто всё чувствует.

Если она моя — я пропал.

Если она не моя — я тоже пропал.

Я не знаю, чего боюсь сильнее: что она окажется моей… или что нет.

Второе, наверное, даже хуже. Потому что сама мысль о том, что Ария могла быть с кем-то ещё, уже рвёт мне мозг. И я ненавижу себя за это, ненавижу, что мне не плевать, что я не могу просто забыть и уйти.

Отцовство.

Слово, которое раньше вызывало во мне отвращение. Аллергию.

Я видел только один пример отца. Эдгар Лэнгстон.

Тот, кто называл меня ошибкой, грехом, мразью.

Тот, кто вбил мне в голову, что я никчёмный.

Я поклялся себе, что никогда не стану таким.

Но вдруг я им стану?

Вдруг я повторю всё то, что ненавидел?

Вдруг, просто по факту того, что я Мэддокс Лэнгстон, — я уже обречён?

Я вспомнил тот день. Её глаза.

Полные ужаса.

Когда я спросил — «От меня ты родила?» — и она ответила «Нет».

Слишком быстро. Слишком резко. Слишком отчаянно.

Она пыталась спрятать правду так, будто от этого зависела её жизнь.

Блять.

Я поднялся с дивана, прошёлся по комнате, вцепившись