Разбитая осколками - Айрин Крюкова

Но где-то в глубине, среди отдачи и хруста костей, сидела мысль: «Она моя. Моя дочь.» И этот факт не давал мне ни покоя, ни умиротворения. Он был словно незаживающая рана: больно и остро, но и часть меня — теперь навсегда.

Когда судья дал паузу, я сел на скамью, дышал ртом, будто впервые, и смотрел в потолок. Рука тряслась, сердце колотилось, а внутри была уже не только злость. Было что-то новое смесь ответственности и страха. И я понимал нечётко, не сразу: теперь мне придётся учиться не только бить, но и быть. Даже если пока я ещё не знаю, как.

Глава 20. Пульс тревоги

АРИЯ

Он узнал. Он точно теперь узнал о Тее. Ведь уже должны были выйти результаты анализов.

С того самого дня будто что-то внутри вырвали с мясом. Ни сна, ни покоя, ни тишины. Каждая клетка дрожит, будто живая проволока под током. Всё тело натянуто, как струна. Сердце колотится, будто пытается вырваться наружу, и чем больше я стараюсь успокоиться, тем сильнее накатывает это глухое, вязкое чувство тревоги.

Три дня прошло. Всего три. Но я чувствую, будто прожила целую жизнь, где минуты растягиваются до бесконечности. Утром просыпаюсь и, не открывая глаз, думаю: а вдруг сегодня?

А потом день тянется, как жвачка, за ним вечер, ночь, снова утро и никого. Ни звонка, ни сообщения, ни намёка, что он хотя бы дышит на той же планете. И всё внутри опускается. Пустота расползается, как яд.

Не от тоски, нет. От неизвестности. Это ожидание, будто стоишь на краю скалы и не знаешь, прыгнет ли кто-то сзади, столкнёт ли, или просто уйдёт, оставив тебя на этом краю.

Я не жду, что он появится.

Не жду, что позвонит, напишет, придёт. Ничего. Я просто не знаю, что теперь у него в голове. Что он собирается делать. Он ведь не тот, кто молча переваривает. Мэддокс Лэнгстон всегда был действием, бурей, взрывом. Он не знает, что такое «оставить в покое». Он идёт до конца. Даже если этот конец выжигает всё, что попадается под руку.

Я не боюсь за себя. Но мысль, что его гнев может хоть краем задеть Тею, заставляет внутри всё сводиться в тугой, болезненный ком. Хотя нет. Это не страх. Это звериная настороженность. Я не позволю. Если он попробует разрушить её, как разрушил меня, я встану стеной.

Я поворачиваю голову. Тея спит, крошечная, растрёпанные волосы липнут к щеке. Лицо спокойно, дыхание ровное.

И я смотрю на неё, и у меня сжимается грудь. Так сильно, что перехватывает воздух. Она не знает ничего. Для неё нет ни боли, ни лжи, ни людей, способных разрушить мир. Только сон, мягкое одеяло и мишка рядом.

И я ловлю себя на мысли: как же мне страшно, что кто-то может войти в эту комнату и всё это разрушить.

С того дня, как он узнал, воздух изменился. Он стал другим. Тяжёлым. Густым, как перед грозой. Тишина не настоящая. Она давит, звенит, предупреждает. Как будто буря где-то уже собирается, но ещё не ударила.

Я пыталась отвлечься.

Заставляла себя жить. Мыть посуду, готовить, стирать, убирать игрушки, читать Тее сказки. Но всё казалось будто под водой. Каждое действие, будто не моё. Всё идёт на автомате. И всё время одно и то же крутится в голове: он знает.

Теперь он знает всё. Всё, что я хранила, прятала, берегла как самое святое.

Джаконда писала, каждый чёртов день. Сообщения, длинные тексты, голосовые.

Её голос дрожащий, запинающийся, полный вины.

Сначала я просто смотрела на экран, видела её имя и выключала телефон. Потом просто перестала брать трубку.

Не потому что ненавижу. Просто не могу. Не сейчас.

Каждое её «прости» будто ножом по коже. Я знаю, она не хотела зла. Но одно слово. Одно неосторожное признание, и теперь всё пошло к чёрту.

Я сижу на подоконнике. Окно открыто, воздух прохладный, пахнет осенью. Солнце тонет за домами, оставляя небо в оранжево-розовых разводах. Мир кажется таким мирным, спокойным, чужим. Как будто всё это происходит не со мной.

Я провожу ладонью по стеклу. Оно холодное, будто чужая кожа.

В груди пусто. Он не придёт — говорю себе. Не появится. Не станет ломать мою дверь, не крикнет, не спросит. Может, решил, что так и должно быть.

Может, просто не знает, что сказать. А может и думать обо мне не хочет.

И, наверное, так даже лучше.

Если у него есть другая, пусть живёт с ней. Пусть забывает, о нас. Пусть всё стирает. Главное, чтобы он не тронул Тею. Главное, чтобы не посмотрел на неё с той же холодной бездушностью, с какой когда-то смотрел на меня.

Я опускаю взгляд на свои ладони. Тонкие, дрожащие, с заусенцами на пальцах. Этими руками я держала дочь, когда она впервые открыла глаза. Этими руками я её защищала. И этими же руками, если придётся, я снова буду защищать.

Мне не нужен он. Не нужен его гнев, его холод, его боль. Только пусть не подходит к ней. Пусть живёт своей жизнью. А я своей. Пусть всё закончится, наконец.

Но внутри тихо шепчет что-то другое. Что он не из тех, кто отпускает. Что рано или поздно дверь всё-таки откроется.

И буря, от которой я столько времени пряталась, ворвётся в дом. И тогда уже не спрятаться никому.

* * *

— На сегодня всё, — сказал преподаватель, глядя поверх очков. — До свидания.

Гул голосов разом поднялся, стулья заскрипели, кто-то уже хлопнул дверью, кто-то засмеялся, обсуждая, куда пойти после пар. Воздух в аудитории стал каким-то тяжелым, пропитанным усталостью и запахом кофе, дешёвых духов и бумаги.

Я тихо закрыла тетрадь, аккуратно сложила ручку на обложку и начала собирать вещи. Движения машинальные, будто делаю это не я, а кто-то другой, кто просто пытается не думать. Всё внутри гудит. За эти дни нервы натянуты до предела, но я стараюсь не показывать.

Я уже почти вышла в проход между партами, когда услышала позади:

— Ари…

Я знала этот голос. Даже не повернувшись, знала. Джаконда.

Я медленно обернулась. Она стояла в нескольких шагах, с прижатой к груди папкой и виноватым взглядом. У неё под глазами лёгкие тени, волосы собраны кое-как, губы прикусаны, явно нервничала.

— Ари, ну прошу, извини