Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости - Адриана Вайс

— Но это в ваших же интересах! Если начнется бойня…

— Нет, — прерывает он меня, и его голос становится жестким, как сталь. — Это, в первую очередь, в твоих интересах. Мы договорились, что ты принесешь мне убедительные доказательства. А пока у тебя есть только слова. Слова Крома. Слова, которые могут быть правдой, а могут быть и искусной ложью, чтобы заманить моих людей в западню.

Он встает из-за стола, опираясь на него и глядя на меня сверху вниз.

— Где гарантия, что это не ловушка, подстроенная вами с Кромом? Где гарантия, что мои люди действительно найдут там что-то, кроме собственной смерти? Где гарантия, что все это — не хитрый маневр, чтобы ослабить мою охрану и захватить власть в крепости?

Он засыпает меня вопросами, и на каждый из них у меня нет ответа.

Я стою, раздавленная его холодной, безжалостной правотой.

Моя правда, моя искренность, моя отчаянная попытка спасти всех — все это разбилось о стену его цинизма и недоверия.

— Вот именно, — говорит он, видя мое молчание. — Гарантий нет. А потому, того, что ты мне принесла, недостаточно. Этого слишком мало. Хочешь, чтобы я тебе поверил? Хочешь моего содействия? Принеси мне более весомое доказательство. А до тех пор — наш разговор окончен.

Он отворачивается, давая понять, что он сказал все что хотел, и я чувствую, как внутри меня снова закипает волна бессильного возмущения.

— То есть, — язвительно переспрашиваю я, и в моем голосе звенит сталь, — вы предлагаете мне самой сходить на это ваше капище, поздороваться с сектантами и принести вам оттуда сувенир в качестве доказательства? Как вы себе это представляете?

Версен поднимает на меня свой ледяной, ничего не выражающий взгляд.

— Я ничего тебе не предлагаю, Хелена, — спокойно отвечает он. — И уж тем более не запрещаю. Делай что тебе заблагорассудится.

Он берет в руки перо, давая понять, что аудиенция окончена.

Он возвращается к своим делам. В то время как ко мне, к моим проблемам, к проблемам, связанным с сектантами, ему нет никакого дела.

Я смотрю на его сосредоточенный аристократический профиль и понимаю — он непробиваем. И, в какой-то извращенной логике этого мира, он прав.

Зачем ему верить мне — злодейке из книги, виновной во всех смертных грехах? Но неужели это все? Неужели нет никакого способа пробиться через эту стену цинизма?

Я делаю шаг к двери, но останавливаюсь, не в силах уйти вот так. Побежденной.

— Мне не нужен большой отряд, — говорю я, мой голос звучит отчаянно, но упрямо. — Ваша логика понятна. Рисковать многими ради слов одной женщины — глупо.

Он замирает, но не оборачивается.

— Но мне нужна хоть какая-то поддержка, — продолжаю я, и в моем голосе появляется сталь. — Небольшая группа. Тир, Роланд и еще пара бойцов. И я. Мы не будем ввязываться в бой. Просто дойдем до места, оценим обстановку и вернемся с доказательствами.

Он долго молчит. Я слышу лишь треск огня в камине и стук собственного сердца.

Наконец, он медленно поворачивается. В его глазах — ни капли тепла, только холодный расчет.

— Если Тир и Роланд согласятся пойти с тобой на это самоубийство, — говорит он, — я не возражаю. В конце концов, они приставлены к тебе. Что до остальных… у меня нет лишних людей, Хелена. Все заняты.

Он снова отворачивается, и я понимаю, что это его последнее слово.

Я чувствую горький привкус поражения. Я получила согласие, но какое? Двое конвоиров, которым приказано бросить меня при первой же опасности.

Отличная команда для вылазки в логово врага.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, раздавленная и униженная. Но у самой двери я останавливаюсь, вспомнив о своем обещании. О голодном мальчике с глазами, полными взрослой боли.

— Граф, — говорю я тихо, и мой голос после нашего напряженного разговора кажется чужим.

Он с раздражением поднимает голову.

— Что еще?

— Я… я сегодня встретила в лесу мальчика. Сироту. Он голодает. Не могли бы вы распорядиться, чтобы ему выделили дополнительный паек?

Граф молчит, просто смотрит на меня своим ледяным, пронзительным взглядом, и в этой тишине я чувствую, что этот странный, неуместный вопрос зацепил его сильнее, чем все мои угрозы и логические доводы.

Глядя на него, я жду очередной порции сарказма, холодного презрения или приказа убираться вон. Но вместо этого граф Валериан долго молчит, а затем издает тяжелый, усталый вздох.

Этот вздох меняет все. Ледяная маска на его лице на мгновение трескается, и я вижу под ней не гнев, не ненависть, а бесконечную, глухую усталость и застарелую боль.

Он смотрит на меня, и в его серых глазах больше нет огня. Только пепел.

— Хелена, — говорит он тихо, и в его голосе нет ни капли яда, только горечь. — Ты что, до сих пор не поняла? Мы все здесь в опале. Каждый из нас. Это не королевский двор, где еду подают на серебряных подносах. Каждый кусок хлеба, каждая вяленая рыба — все это добывается трудом и кровью.

Он обводит рукой свой кабинет, этот островок былой роскоши.

— Здесь нет лишней еды. Раздавать ее — значит, отнять у кого-то другого. У стражника, который будет стоять на стене голодным. У охотника, который не сможет пойти в лес. У ребенка, который уже ослаб.

Его слова — это не упрек. Это простая, жестокая констатация факта. И от этой простой правды мне становится стыдно.

— Если твой мальчишка действительно голодает, — продолжает он все тем же усталым голосом, — отправь его к сестре, Серафине. Она здесь заправляет приютом для беспризорников. Она найдет ему работу — чистить котлы, носить воду, помогать в кузне. Кров и миску похлебки он себе заработает.

Я слушаю его и не могу поверить своим ушам. Сестра? Приют? Работа для детей?

Это место действительно тот еще ад на земле…

Граф смотрит на мое ошарашенное лицо и снова тяжело вздыхает.

— Здесь за все нужно платить, Хелена. Трудом, верностью, кровью. И, кажется, что ты — единственная, кто этого еще не понял.

Глава 26

Слова графа, такие снисходительные, такие поучительные, бьют по нервам, как разряд тока.

Волна обиды и возмущения поднимается изнутри.

Он считает меня наивной дурочкой, не понимающей суровых реалий жизни. Меня, женщину, которая в одиночку тянула