Развод. Убью мужа - Анна Королева

я очень надеюсь, что этим людям можно доверять. Я ещё секунду стою, пытаясь разглядеть в их лицах хоть намёк на ложь, но времени нет. Быстро хватаю сумку, последний раз оглядываюсь. Вдохновившись каким-то отчаянным порывом, хватаю ручку и на клочке бумаги пишу:

"Артём, я очень надеюсь, что это не дурацкий способ сбежать от отношений".

Кладу записку на подушку, смотрю на неё, будто это последнее, что связывает меня с прежней жизнью.

— Я готова, — выдыхаю и киваю.

Мы идём по коридору быстрым шагом, потом — к служебному лифту. Женщина — Вика — держит руку у уха, слушая что-то по скрытой гарнитуре.

— Всё чисто, — шепчет она, но голос выдает напряжение.

В лифте я ловлю своё отражение в зеркале: глаза расширены, волосы растрёпаны, на лице — страх и решимость.

— Вы точно от Артёма? — спрашиваю, почти шепотом.

— Он жив. Просто сейчас не может связаться, — отвечает Вика, и в её голосе вдруг появляется тепло. — Мы вытащим тебя.

Лифт достигает первого этажа, но Вика резко останавливает меня, хватает за руку.

— Стоп.

Она прислушивается к чему-то, что слышит только она.

— Изменили маршрут. Через кухню.

Мы пробираемся по тёмным коридорам, мимо удивлённых официантов, которые бросают на нас долгие взгляды, но не решаются спросить. На кухне пахнет едой и моющими средствами, повар замирает с половником в руке, но мы проходим мимо, не задерживаясь. Всё кажется каким-то нереальным, будто я стала частью чужого сна.

Задний выход. Чёрный фургон с потушенными фарами, в котором едва видно водителя.

— Садись, — мужчина — Кирилл — открывает дверь. Его рука крепко сжимает мою, когда я забираюсь внутрь.

В этот момент где-то впереди раздаётся крик, резкий, пронзительный.

— Они здесь!

Кирилл резко толкает меня в фургон, захлопывает дверь и сам прыгает за руль. Вика достаёт пистолет, её пальцы не дрожат.

— Поехали! — коротко бросает она.

Фургон срывается с места, вжимая меня в кресло. В зеркале заднего вида я вижу, как из-за угла выбегают двое мужчин. Один поднимает руку — вспышка выстрела, стекло трескается, но не разбивается.

— Бронестёкла, — хрипит Кирилл, резко поворачивая. — Пригнись!

Я падаю на сиденье, слышу, как пули бьют по металлу, сердце колотится так, что кажется, вырвется из груди. Вика, не оборачиваясь, прижимает меня к полу:

— Держись!

— Где Артём? — кричу я сквозь шум мотора и выстрелы.

Вика смотрит на меня через плечо. В её глазах — тревога, которую она тщетно пытается скрыть.

— Он... задерживается. Мы найдём его. Обещаю.

Фургон мчится по ночному городу, мигают светофоры, дождь размывает огни, за нами гонится прошлое. Я сжимаю телефон. На экране — последнее сообщение Артёму:

"Я в безопасности. А ты?"

Ответа нет. Только тишина, прерывистое дыхание и страх, что его уже нет.

Кирилл выводит фургон на загородную трассу, и только тогда я начинаю понемногу приходить в себя. Машина несётся сквозь ночь, фары выхватывают мокрый асфальт, обочину, пустые рекламные щиты. Я жму ладонями виски, пытаясь унять головную боль.

— Куда мы едем? — спрашиваю, наконец, когда голос возвращается.

— В безопасное место, — отзывается Кирилл.

— Артём будет там?

Вика молчит, и мне становится страшно от этой паузы.

В какой-то момент фургон сворачивает к старому складу. Кирилл глушит мотор, напряжённо всматривается в темноту. Вика выходит первой, осматривается, подаёт мне знак следовать за ней.

— Быстро, — шепчет она, и я иду, будто на автопилоте.

Глава 35 — Новость

Прошла всего неделя, но у меня ощущение, что я прожила целую жизнь в этом безымянном убежище — доме на окраине города, где за окнами только сосны и тишина. Всё это время я прячусь, словно призрак: никто не звонит, никаких новостей, только редкие сообщения от Вики — всё коротко, по делу, без подробностей. Артём не выходит на связь. Я не знаю, жив ли он вообще. Мне запрещено выходить на улицу, даже шторы велели держать плотно задернутыми. Я чувствую себя пленницей — не только физически, но и внутри себя.

Иногда я слышу, как Вика разговаривает по телефону в другой комнате — вполголоса, сдержанно, но в её тоне проскальзывает тревога. Я пытаюсь не думать о Владе, о том, что он наверняка ищет меня. Он ведь не прощает предательства. Особенно такого.

Время застывает. Дни сливаются, ночь становится единственным настоящим временем суток. Я почти перестаю есть — еда не лезет в горло, всё кажется бессмысленным. Мои мысли крутятся вокруг одного: жив ли Артём, и найдёт ли меня Влад. А еще время от времени, я думаю о том, что с Юрой. Он ведь пережил тот взрыв, но жив ли он до сих пор — большой вопрос.

Однажды утром я просыпаюсь с головной болью и странной слабостью. Подумала — нервы, бессонница, всё вместе. Но на следующий день становится только хуже: мутит, бросает в жар, а запах кофе вдруг начинает вызывать отвращение. Сначала я стараюсь не обращать внимания, списываю всё на стресс, но когда Вика замечает, что я почти не ем и бледная как полотно, она приносит мне тест на беременность.

— Просто исключи, — говорит она, избегая смотреть мне в глаза.

Я запираюсь в ванной, сижу на краю ванны, уставившись на две полоски. Две.

Две чёртовы полоски.

Я не знаю, плачу ли я, смеюсь ли. Всё происходит будто не со мной.

Вика стучит в дверь:

— Ну что?

Я выхожу, показываю тест. Она только кивает, не спрашивает ни о чём, просто крепко обнимает меня — и я впервые за всё это время позволяю себе разрыдаться.

Но когда слёзы высыхают, приходит другая боль.

Кто он — этот ребёнок? Чьим голосом однажды он позовёт меня? Чьи черты лица я увижу в его глазах, когда впервые возьму на руки?

Юра или Артём?

Я пытаюсь вспомнить всё по минутам, по взглядам, по прикосновениям. Я ведь пыталась быть верной, пыталась сохранить остатки прошлого, уцепиться за ту жизнь, где всё понятно, пусть и страшно, пусть и больно. А потом появился Артём — и мир раскололся, как лёд весной, треснул с глухим стоном. Я не знаю, когда началась эта новая жизнь — в тот вечер, когда он впервые вышел на связь, или когда я впервые позволила себе поверить ему.

Я помню, как мы с Юрой жили последние месяцы. Я не могла смотреть ему в глаза. Он — властный, резкий, он привык получать желаемое любой ценой. Его прикосновения казались мне холодными, как сталь. Я чувствовала себя вещью, игрушкой, которая вот-вот сломается. Я не знала,