Аморальный - Алайна Салах

«Эта нитка только всякую херню тянет.» — И чтобы порожняком буквы не гонять, дописываю: «Фотку свою пришли. Такую, чтобы у меня встал.»

Мобильник откладываю и Тамаре по селектору кофе заказываю. Пришлёт или пошлёт, интересно. С этой нихуя не угадаешь — тем и вставляет.

Минут через три трубка снова вспыхивает. Тычу в экран, а там её фотка. Ну, мокрый вареник я, допустим, не ждал, поэтому не разочарован. Прислала лицо и часть сисек. Глаза её томные, коровьи, рот распахнут и губы блестят — облизала, по ходу. Пуговицы на рубашке расстёгнуты, виден лифчик розовый и ложбинка мясистая. Член колом, конечно, не встаёт, но всё равно чутка тяжелеет.

«Рубашку побольше расстегни, — печатаю. — Соски твои сладкие дай заценить».

Сейчас трубку уже не откладываю, жду потому что. Ну а хули, вдруг кураж поймает. Так, глядишь, и до вареника к обеду дойдём. Через минуту присылает.

«Держи и больше не проси» — и колобка присобачила с высунутым языком.

Я открываю фотку и чую, что завожусь уже по-серьёзному. Сиськи крупным планом в кружевном лифчике, сочные, блядь, такие, аж слюна собирается, соски наполовину прикрыты, а наполовину торчат. То ли реально лифчик такой, то ли стянула, чтобы меня потравить, сучка.

Я на автомате нащупываю ширинку. Ай да соплюха. Если бы Эрик из кабинета съебал, я бы по-быстрому передёрнул.

«Ну, после такого — жди в гости, — пишу, попридушив стояк. — Покажешь мне их вживую.»

33

Эрику говорю, что съёбываю из офиса с концами, и спускаюсь к тачке. Давно меня так тёлка не вставляла: чтобы член на расстоянии не обмякал и адреналин шарашил. Надо её прямо сейчас со смены забрать и на экскурсию домой напроситься, раз уж она гостишки не любит и ко мне в посёлок катить боится. А там уж не отмажется. Если «А» сказала, пусть и «Б» покажет.

Только от завода отъезжаю, мобильник тренькает. Я с психу матерюсь. Если мать звонит, не жди нихуя хорошего. Сейчас на полчаса нытья, как обычно, разведёт.

— Привет, — говорю.

— Привет, Костюш. Как твои дела?

Вот умеет она тон выбрать, чтобы с первой ноты захотелось звонок сбросить. Мало того, что я миллион раз просил не называть меня по-уебищному, так она ещё блеет, блядь, как будто при смерти лежит.

— Нормально у меня всё. У тебя как?

— Плохо, Костя. К осени я что-то совсем расклеилась. Ты чего совсем не звонишь-то? Я сегодня в туалет умываться пошла, а у меня в глазах как потемнело. Думала, там и останусь лежать… Не нужная никому.

И она ещё спрашивает, почему не звоню. Потому что, блядь, одно и то же каждый раз. И то, что одна, и то, что давление.

— Сейчас как, нормально? — спрашиваю.

Вздыхает.

— Да какой нормально. Лежу вот. Даже еды приготовить некому.

— А домработница где?

— Да у неё дела какие-то сегодня. Вчера отпросилась.

— Ну а хули она не приготовила тебе ничего заранее?

— Ну, она суп-то вроде приготовила, но у меня такая слабость, Костя. Кусок в горло не лезет.

Я чую, как говно во мне кипит. Звонит, чтобы поныть, что дома жрать нечего, хотя жрать она и не хочет?

— Ты ответь: поплакаться звонишь или по делу?

Маманя, конечно, сразу в обиду.

— А что, просто так уже и позвонить единственному сыну нельзя? Если сможешь, заедь в аптеку, пожалуйста, купи лекарство от давления. Я тебе сейчас название пришлю.

Я стискиваю руль. Блядь, если я сейчас в «Монро» поеду, то к ней уже хуй заскочу, а если не заскочу, то маманя ещё месяц будет стонать, что я её одну при смерти бросил.

— Кидай название. Через полчаса заеду.

Через полчаса — это при пиздатом раскладе, потому что живёт она в ебенях. Я, блядь, её когда из старой халупы выковыривал, предлагал поближе перебраться, но эта рогом упёрлась и ни в какую. Выбрала новую хату в ста метрах от старой. Видать, чтобы я как и дальше таскался к ней и заёбывался.

Припарываю к ней через час с таблетками. Открывает дверь: лицо жалобное и заёбанное, как будто сутками у станка ебашит. Хотя, на деле, она полжизни нихуя не делает: только телек смотрит и с другими старыми клячами по театрам мотается.

Лицо пусть и жалобное, а халат леопардовый при ней.

— Привет, Костюш, — выдаёт тихо-тихо, как будто вот-вот на тот свет отчалит. Отвернулась и шоркает медленно в комнату.

Если бы я бати не видел, думал бы, что шестьдесят — это реально пизда всему. Дальше только инвалидное кресло и гроб. Так нет же: вон он какой конь бодрый — даже с больными почками. И зубы себе вставил, и бухает, как сука, и шлюх дерёт.

Поэтому, почему маманя вечно с куриной жопой на лице ходит — хер пойми. Я в прошлом году уже, когда она меня в край заебала своим нытьём, пинками загнал в клинику и админу сказал, чтобы проверили её на всё, что только можно. Через неделю командировал её со всеми анализами к профессору, которого советовали, и выяснилось, что маманя здорова, как лошадь. Даже зрение у неё пиздатое.

Захожу на кухню. Она уже с чаем суетится. Ну как суетится: чайник включила и шкафы открывает так медленно, как будто сейчас руки переломает.

На всякий случай заглядываю в холодильник — проверить, не ебёт ли домработница мозги. От голода мать точно коньки не отбросит — полки битком. И чисто везде, что мухи не ебались.

— Чего пыхтишь-то? — смотрю, как она охает над чайником. — Давление мерила?

Отмахивается вяло, чем ещё больше меня бесит. А нахуя ты меня за таблетками погнала через полгорода? Вдруг нормальное оно.

Заебавшись смотреть на её вялое геройство, иду за тонометром.

— Садись, — говорю.

Маманя, кряхтя, падает на стул, руку перед собой плюхает — и зырк в окно. Обожает, блядь, в малолетку немощную поиграть.

— Ну и хули ты стонала? С таким давлением можно в космос лет на десять хуярить.

— Не ругайся матом, пожалуйста, — блеет. — Может, аппарат сломался. Говорю же, чуть в обморок не упала.

Уж если кто тут из этих двоих пиздит, то точно не аппарат. Хотя, я бы на месте мамани тоже охуевал от безделья — вот она, по ходу, и развлекается, как может. Не могли, блядь, с батей или ещё с кем-то родственника запасного природить, чтобы не одному мне