Первая любовь офицера - Рита Нестерова

что еще пару недель назад, может, сцепился бы, поругался, но в итоге вышел бы. Потому что служба. Потому что приказ. Потому что море всегда было проще, чем суша.

Там все понятно: приказ, команда, работа, ответственность. А на суше мать, которая врала мне одиннадцать лет, женщина, которую я любил и потерял, сын, который не знает, что я его отец. И начальник этот туда же, со своим «выйдешь».

Да хрен ему. Не сейчас.

— Я в отпуске, ты сам меня списал, — сказал я. — Вот и не трогай.

— Ты уйдешь и глазом не моргнешь, иначе тебе не поздоровится.

— Пугай кого-нибудь другого.

— Я к вам домой приеду, понял?

— Приезжай, — зло усмехнулся я, хотя он этого не видел. — Заодно с моей матерью чай попьешь, вы же это любите. Договариваться за моей спиной. Я все знаю.

В трубке повисла пауза. Вот теперь попал. Потому что этот хрен тоже был с ней связан. Слишком близко. Слишком удобно. Слишком давно. И теперь я уже никому из них не верил.

— Ты о чем?

— О том. Давай.

Я сбросил.

Красный все еще горел. Я открыл окно, затянулся, выпустил дым наружу и почувствовал, что мне дурно. Не от сигареты.

От всего сразу. Слишком много злости в крови. Слишком много вопросов. Слишком много лет, которые никто не вернет. Хотелось развернуть машину, приехать к матери снова и вытрясти из нее всю правду до последней крошки. Кто писал письмо.

Как она вообще решилась сказать Любе, что у меня другая беременна. Как она жила потом.

Как смотрела на меня, когда я возвращался из рейсов и сидел за ее столом с таким лицом, будто в жизни у меня все в порядке.

Но вместо этого я ехал к Любе.

Дурное предчувствие уже сидело в груди и не давало свернуть.

Я сам себе говорил, что это бред. Что я просто накрутил себя. Что Люба сейчас дома, ругается на работу, кормит Даню и мысленно посылает меня куда подальше. И пусть. Пусть посылает.

Пусть выгонит еще раз. Пусть скажет, что не хочет видеть. Я это переживу. Но мне надо было подъехать. Увидеть окна. Убедиться, что там все нормально. Что этот кошмар хотя бы сейчас закончился.

Дорога тянулась издевательски долго. Каждый светофор, как назло, красный.

Каждая машина впереди едет так, будто водитель везет хрустальную вазу, а не свою задницу домой.

Я курил, держал руль одной рукой, другой выбивал пепел в окно и матерился сквозь зубы.

— Давай, сука, давай… — бормотал я, когда очередной придурок решил притормозить на желтый.

У меня сердце колотилось так, что в висках стучало. И я давно знаю это ощущение. Перед дракой так бывает. Перед заходом в шторм. Перед моментом, когда еще ничего не случилось, но тело уже понимает: сейчас будет плохо.

Я столько лет на службе провел, столько раз видел, как люди пытаются сами себя успокоить, а через минуту все летит к чертям, что своему нутру привык верить.

А сейчас нутро орало.

Едь.

Быстрее.

Едь к ней.

К дому я подъехал резко, даже не сразу понял, как припарковался. Вышел, хлопнул дверью, поднял голову к окнам. Свет. Вроде бы свет. Ничего страшного снаружи.

Обычный двор, люди идут, кто-то с пакетами, кто-то с собакой, во дворе пацаны гоняют мяч, женщина у подъезда ругает ребенка за грязные кроссовки. Все как у всех.

Только мне от этого легче не стало.

Я пошел к подъезду, уже доставая телефон, чтобы написать Любе, но в этот момент из подъезда вышел мужик с мусорным пакетом, придержал дверь плечом, и я вошел следом. Даже не подумал. Просто шагнул внутрь.

В лифте ждать не стал. Поднялся по лестнице. Этаж я уже знал. Адрес знал. Все теперь знал. Не потому что следил за ней, как ненормальный, хотя если она спросит, то именно так и скажет.

А потому что когда узнаешь, что у тебя есть сын, ты за сутки собираешь о нем все, что можешь. Где живет. Где учится. Какая секция. Во сколько возвращается. Какие маршруты. Не чтобы лезть. Чтобы знать.

Чтобы если что быть рядом даже если поздно уже.

На площадке было тихо, но дверь ее квартиры меня сразу насторожила. Она была открыта.

Не распахнута настежь, но не закрыта.

Я остановился на секунду и посмотрел на ручку. В голове мелькнула мысль, что, может, Даня забыл захлопнуть. Может, Люба вернулась с пакетами и сейчас в коридоре возится. Может, все нормально.

Только рука сама потянулась к двери, и я дернул ручку.

Дверь поддалась.

И почти сразу изнутри донесся грубый мужской голос.

— Ты че, сука, думала, я белый и пушистый?!

Я даже не понял, как оказался внутри. Просто влетел. Дверь ударилась о стену, где-то в коридоре что-то звякнуло, а передо мной стоял Даня.

Он стоял в проходе, бледный, глаза огромные, плечи напряжены.

Я увидел его — и меня на секунду будто прибило к полу.

Сын

В моей голове сразу стало тихо. Очень опасно тихо.

— Дядя Саш… — выдохнул он, и голос у него сорвался. — Там... там маме плохо… я полицию….

Этих слов хватило.

Я уже бежал.

Не спрашивал где, не разбирал, что он еще сказал. По голосу. На крик. Через коридор, мимо разбросанных вещей, мимо какого-то пакета, мимо кота, который шмыгнул под тумбу.

Я видел только одно: дверь в комнату, откуда доносился этот хриплый мужской мат и Любино сбитое дыхание.

Картина в комнате врезалась в голову так, что, наверное, до конца жизни будет стоять перед глазами.

Люба у окна.

Одной рукой держится за подоконник, второй прижимает что-то к лицу. На щеке кровь. Губа разбита.

Волосы растрепаны, лицо белое, глаза огромные, но злые. Даже сейчас злые, моя упрямая девка.

Перед ней этот лысый здоровый хрен.

Валера, как я понял.

Тот самый муженек, который еще имел наглость приходить сюда и открывать рот.

Стоит, пыхтит, рубашка перекошена, лицо красное, руки сжаты, и по нему видно: он еще не понял, что сейчас закончилась его жизнь в прежнем виде.

Я не помню, что подумал первым.

Наверное, ничего.

Мыслей вообще не было.

Даня в коридоре.

Кровь на лице Любы.

Этот урод перед ней.

И была такая злость, что если бы я дал