Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

— Как, милая? Непривычно, да? Но… Я разговариваю с тобой как с партнёром, — отвечает Мамонтов, не повышая тона.

Только в его голосе такой лёд, что мне холодно.

— А с партнёрами я не привык цацкаться, — отрезает Савва. — Партнёры — они не женщины. Даже если они в юбках.

Сглатываю молча.

— Теперь по сегодняшнему факту…

Савва встаёт. Опирается руками на стол. Нависает надо мной как скала и смотрит.

Я тоже смотрю снизу вверх.

Вижу, как у него дерганно ходят желваки.

— То, что сегодня произошло, я расцениваю с твоей стороны как факт вопиющего безобразия, безалаберности и халатного отношения к своим родительским обязанностям.

Поджимаю губы, больно до крови кусаю нижнюю, чтобы не расплакаться.

— Я больше чем уверен, что с утра твоя ебанутая мамаша тебя завела. Ты была на нервах. Она наверняка отказалась остаться с Машей, традиционно орала всякую чушь. И кстати.., — Мамонтов рявкает и делает паузу. — Я настаиваю, чтобы твоя мать покинула наш дом. Она не будет заниматься нашими детьми. Если потребуется — наймём ещё несколько нянь, экономок, кого угодно. Пусть будет полный дом обслуживающего персонала, чтобы облегчить тебе жизнь. Но… Твоя мамаша прямо сегодня должна покинуть дом.

— Тебе дети нажаловались? — выдыхаю тихо.

— Нет…

Савва отрицательно качает головой.

— Но я уверен: внимание на дороге ты потеряла, потому что была взвинчена. А выводы сделал основываясь на том, что Славка хочет пожить один. Чтобы сын ушёл из дома, для этого должны быть очень веские причины. Сын тебя любит. Он не мог уйти из дома только потому, что вы поругались. Я в это не верю. Слава не такой, потому что он мой сын. Значит, ещё что-то случилось. Значит, твоя мамаша…

Мамонтов смотрит на меня, и я вижу — он не отступит.

Молчу, потому что он прав.

Прав абсолютно во всем.

— И еще… Я запрещаю тебе сажать в свою машину детей, — говорит Савва. — Хотя, в принципе, тебе больше не придётся садиться за руль. Теперь ты будешь ездить только с водителем. Я так решил…

— Ты не имеешь права! — вырывается у меня.

— Имею, — спокойно отвечает Мамонтов. — Ты, Марина, просто ещё не поняла: если бы не мужик, которого ты подрезала, потому что потеряла внимание, всё могло быть гораздо хуже. Ты вылетела бы на встречку. Вы с дочерью погибли бы обе. Я не хочу, чтобы ты и мои дети находились в опасности…

Снова кусаю губу, сдерживая себя от желания влепить ему пощёчину.

— Знаешь ли, Мамонтов, — выдыхаю, наконец-то.

Но… Договорить не успеваю, потому что Савка меня перебивает.

— Давай без криков и сцен, дорогая. Не до этого… Сейчас я тебе представлю управляющего — Ивана. Он будет управлять нашей фирмой, потому что встречаться тебе со мной болезненно. Я буду заниматься техническими вопросами. Карпов не будет заниматься ничем. И держи себя в руках, — произносит Мамонтов и открывает дверь кабинета.

Заходит Карпов. С подбитым глазом и опухшим носом.

Теперь я прекрасно понимаю, на что ранее непрозрачно намекал Савва.

И заходят ещё два взрослых мужика.

Одного из них Савва приглашает за стол. Второй остаётся стоять.

— Марина, знакомься. Это твой водитель — Пётр Григорьевич. Ближайший месяц он по твоему требованию будет тебя возить..

— Григорьевич, спасибо. Подождите, пожалуйста, в приёмной.

Водитель выходит.

Напряжение внутри меня не падает. Хотя понимаю: сейчас Савва разрешил самые большие для меня проблемы. И, как всегда, сделал это виртуозно — быстро и чётко. По-мужски.

Я выдыхаю. Но…

Про себя решаю: ничего не изменилось.

Разводу быть…

Глава 22Приговор

Савва

Я снова опаздываю на судебное заседание.

Чёртовы пробки, чёртов больница вместе со врачами, чёртова жизнь.

Мой адвокат уже на месте — прислал сообщение: «Судья ждёт. Гоните».

Паркуюсь у суда, вылетаю из машины, бегу по ступенькам.

В коридоре — она.

Марина.

Стоит у окна, бледная, худая, волосы стянуты в тугой пучок. В чёрном деловом костюме, который мы долго выбирали ей в прошлом году, потому что она после очередного скандала решила пойти работать. Костюм сидит на моей малышке мешком — похудела сильно. Под глазами — круги. По ее внешнему виду понимаю, что она не спит.

Я это знаю точно, потому что тоже не сплю.

Не могу без нее. Каждую ночь представляю её рядом с собой. Трогаю ладонью простыню — холодную, пустую, — словно её тело должно быть там. Но его нет...

Я сам выбрал этот путь. Сам подписал бумаги на развод. Сам сказал «да» в зале суда.

Так почему же мне так больно?

Почему каждую ночь просыпаюсь от того, что кажется — она дышит рядом? Что её волосы щекочут моё плечо, что её рука лежит на моей груди, что она шепчет: «Савва, мне холодно».

И я просыпаюсь. Но…

Рядом пустота. Только я. Только тишина. Только эта проклятая одинокая кровать.

Переворачиваю подушку. Вдыхаю запах, который просто помню. Задерживаю дыхание, чтобы не выдохнуть. Чтобы этот фантом остался во мне. Чтобы не исчез окончательно.

Смотрю в потолок. В голове — Маришка.

Вытаскиваю телефон. Смотрю на её фотографию — ту, где она смеётся. Машка на руках, море, солнце, прошлое лето. Мы были счастливы. Или мне только кажется?

Марина оборачивается, смотрит на меня.

Вижу, как её взгляд цепляется за моё лицо. За синяки — под левым глазом и на скуле. За руку в гипсе. За то, как я держусь за бок — сквозь боль, сквозь усталость.

В любимых глазах — испуг. Напряжение.

На секунду — только на секунду — мне кажется, что она сейчас подойдёт, дотронется, спросит: «Что с тобой?». Но…

Марина не подходит. Она поджимает свои красивые губы, и из ее рта вылетает плевок яда:

— Ну что, герой-любовник? Всё же нашёлся тот, кто обломал твои шаловливые ручонки?

Голос — колючий, язвительный. Но…

Я все равно слышу в нем дрожь. Знаю, что кукла моя дрожит от злости и от страха. От того, что не знает, как ещё спрятать свою боль.

— Не угадала, — отвечаю спокойно, хотя внутри всё кипит. — Но… это не важно. Опоздал, потому что Ваня заболел.

Марина вздрагивает. Ее прямо передергивает, когда слышит имя мальчишки.

Ванька на самом деле оказался ужасно «чахлым». Я устроил его в детский сад, но...

Он постоянно болеет. Сегодня позвонила медсестра, сообщила, что высокая температура. Пришлось ехать за ним, потом вызывать врача, потом няню...

Хочу об этом рассказать Маришке и говорю, но только мысленно.

Пока произношу свой невысказанный вслух монолог, вижу, как меняется лицо Марины. По нему понимаю, сейчас «крышечку сорвет».

— Ты бы лучше о своих детях думал! — голос жены срывается на высокие ноты. — Тебе на нас... ладно, на меня наплевать. Но ведь и на детей тоже... Ты же об этом... об этом нагуляше думаешь!