Его (не) родной сын. Нас больше нет - Виктория Вишневская

— Верю, — бурчу, даже не задумываясь. Она бы не стала меня обманывать — ей ещё может перепасть. — К какому врачу ходит Геля?

— К врачу? Не знаю, она ничего не говорила. Павлик в садике, она на работу поехала. Хотя… Вчера ей кто-то звонил вечером, запись подтверждал.

— И вам она ничего не сказала?

— Да нет, мы люди взрослые, чего друг к другу лезть.

— Ясно. Если что-нибудь узнаете — скажите. Я вам не звонил.

— Хорошо, Майчик, хорошо.

До скрипа сжимаю зубы. Это её обращение ко мне раздражает.

Отключаюсь, пытаюсь вернуться к работе. Только начинаю настраиваться, как раздаётся стук в дверь.

— Войдите, — недовольно чеканю, продолжая разбирать документы и делать пометки.

— Май Викторович, — доносится до меня нежный голос Ангелины. И всё — до дрожи пробирает. Мурашки бегут по спине, а я делаю вид, что её визит для меня ничего не значит. Хотя на самом деле — ещё как значит.

— Искали меня?

— Заходи, — киваю.

Слышу стук её каблуков по полу. Она мелькает передо мной — стройная, собранная. Ангелина садится в кресло напротив, аккуратно поправляя юбку.

— Здесь ошибки, — протягиваю ей документы. — Исправь, пожалуйста, в ближайшее время.

— Хорошо, — без злости и капризов отвечает она, вставая.

Поднимаю на неё взгляд. Сегодня она красивая. Как и всегда. И в хорошем настроении, что редкость. Волосы чуть влажные, но это, скорее всего, из-за дождя, который идёт на улице. А она только что пришла.

Ненавижу дождь, чёрт возьми.

— Принесу в течение часа.

— Нет, исправь здесь. Будем делать правки по ходу дела.

— Ладно, — она придвигается к столу, просит ручку. Киваю на стол и органайзер, где их тысяча. Она тут же погружается в листки. И через несколько минут говорит:

— А, нашла. В середине сделала ошибку, сейчас пересчитаю всё, минут за десять-пятнадцать.

— Не торопись.

Тишина оглушает кабинет. Только звук ручки по бумаге её нарушает. И мои мысли. Мысли-мысли-мысли.

— Как там Павлик? — сам от себя не ожидая, спрашиваю. Не время, она работает, но я позвал её не ради пересчёта. Мне вообще не нужны её отчёты, а эта ошибка — это её первый опыт в работе. Сейчас таких косяков она не делает.

Ожидаю, что она пошлёт меня, но Геля улыбается, расцветая на глазах.

— Павлуша очень рад. Вчера весь вечер рассказывал бабушке, как вы погуляли. После того как искупался, уснул без задних ног, постоянно говоря о тебе.

Тихонько смеюсь, чувствуя, как тепло растекается по груди.

— На него похоже.

— Ага, ему даже велик не нужен был, хотя это был его первый заезд после того, как бабушка подарила его ему.

Бабушка? Значит, не Геля его купила? Вот же старая жаба, соврала.

— Сегодня в садик вообще счастливый пошёл.

Слушал бы вечно о его приключениях. Особенно от Апрельки. Говоря о Павлуше, она всегда словно забывает обо всех неприятностях и наших натянутых отношениях.

— Надо будет записать его к зубному, кажется, он ел слишком много конфет, пока я не видела.

— Зубы болят?

— Угу, чуть-чуть.

Мы говорим так, словно и не ругались. Тёплый, обычный диалог, от которого на душе всё трепещет.

Как же я скучал по этому. По спокойной атмосфере между нами. По семейным посиделкам, уютным вечерам.

Я хочу вернуть это. Окунуться с головой, забыть все прошлые обиды. Да не получится. Я сам себя не прощу. И она этого не сделает.

Плевать на этот тест, верните мне семью. Даже если Павлуша и не мой. Неважно, кто его отец, главное — кто его воспитал.

А его растил я. По ночам сказки читал я. И купал его перед сном тоже я. Это был наш маленький ритуал: уточки, пена, большое махровое полотенце и объятия папы.

— Ты дашь мне ещё увидеться с ним?

— Честно, я бы не хотела, — говорит она беззлобно, но внутри всё переворачивается. — Но раз уж я сама заварила эту кашу, позволила вам встретиться, и мой сын от этого буквально расцвёл на глазах… Я разрешу вам видеться раз в неделю, по выходным.

Долго, чёрт возьми!

Пять дней ждать этого?!

— Нужно будет ещё как-то подготовить его к разводу… объяснить, что он не вернётся домой.

Всегда одно предложение и я уже на взводе. Загораюсь, как спичка.

— Рано ещё, — отрезаю, закрывая тему. — Что у тебя там?

— Ты меня отвлёк, — бурчит она, снова принимаясь за работу. Вдруг замечаю, как она моргает чуть медленнее обычного, потом встряхивает головой, словно пытается прогнать наваждение. Что с ней?

— Всё в порядке?

— Да, — натягивает улыбку и уходит с головой в бумаги.

Когда заканчивает, протягивает мне лист — весь в помарках и расчётах.

— Может, переписать его начисто? Давай я дойду до компьютера и всё напечатаю.

— Не надо, я разберусь.

— Как скажешь. Я могу идти?

Хочется задержать её, побыть рядом ещё хоть немного. Но в голове — пустота. Ни одного предлога.

— Иди.

Она кивает, встаёт из-за стола. Делает несколько шагов и замирает напротив стеллажа с папками. На одной из полок стоит фотография — наша свадебная.

Она подходит ближе.

— Почему не убрал?

Хм, я ведь убирал её, помню. Просто положил на полку, чтобы не попадалась на глаза. Фотографией вниз.

Видимо, уборщица поставила обратно. А сейчас и убирать не хочется.

— Забыл, — встаю из-за стола. Почему-то хочется быстро спрятать фотографию, чтобы Геля не забрала её. Подхожу ближе, беру снимок. И в этот момент Апрелька вдруг закрывает глаза и словно падает. Пытается ухватиться за полку, но пальцы соскальзывают.

Что за…?

Я успеваю подхватить её за талию.

Она только что едва не упала.

Хватается за голову, быстро моргает, будто не понимает, где находится.

И мне вдруг хочется прижать её к себе, крепко, до боли. Вдохнуть её запах, не отпускать.

Чёрт, Май, о чём ты думаешь?

Трясу Гелю, и она откликается. Сердце сжимается от тревоги.

— Ты в порядке?

— Немного закружилась голова, — слабо доносится.

— Гель, — говорю серьёзно, требуя объяснений. Поворачиваю её к спинке дивана, чтобы она могла опереться. Но не отпускаю. — Что происходит? Зачем ты ходила к врачу? Да, это не моё дело, но…

Неожиданно по башке прилетает папка. Прямо по макушке. Больно — аж зубы сводит. Вместо того чтобы уйти, я закрываю собой Гелю.

Вторая, третья папка… Обнимаю Апрельку, надеясь, что её не заденет. Сбиваюсь со счёта. Наконец этот папкопад заканчивается. Оборачиваюсь — упало не так уж много. Всё с той самой полки, за которую она схватилась, где стояла наша фотография.

Смотрю на пол — она уже