Его (не) родной сын. Нас больше нет - Виктория Вишневская

Я молчу, отсекая все мысли, которые могут испортить этот момент. Просто согреваюсь, снова ощущая заботу, которую так давно не чувствовала.

Но в голове снова роятся вопросы. Для чего эта ласка? Зачем беспокоится обо мне?

— Ты звонил моей маме вчера, — вдруг выпаливаю прямо ему в грудь.

— Звонил, — спокойно отвечает он, даже не пытаясь оправдаться.

— Зачем?

— Переживал, — просто говорит Май.

Меня всегда удивляла его честность и прямолинейность. За это я его и ценила. Но сейчас эти слова будто раздувают пепел в животе, и старые, давно умершие бабочки машут крылышками, пытаясь воскреснуть.

— Ладно, спасибо, — пытаюсь отстраниться, снова прогоняя дурные мысли. — Мне уже теплее.

Я уверена, что как только выйду из его объятий, мне снова станет холодно, но я терплю. Уже прошло полчаса, осталось подождать ещё столько же.

— Обманываешь, — твёрдо заявляет он, только крепче прижимая меня к себе. Я поднимаю на него удивлённый взгляд. Как у него получается так легко меня читать?

— Я тебя никогда не обманывала, — говорю первое, что приходит в голову.

Мы смотрим друг другу в глаза, будто в немой схватке. Я нанесла удар — жду ответа. Но он не следует. Ни защиты, ни нападения, ни отступления. Только его карие, блестящие в полу тусклом свете глаза.

Вдруг его рука исчезает с моей талии и оказывается на моём подбородке. Взгляд его становится жёстче, почти свирепым.

Он злится?

Май резко наклоняется ко мне, удерживая в своих объятиях. Я удивлённо приоткрываю губы, сразу понимая, что он собирается сделать. Я знаю его, как свои пять пальцев.

Но ничего не успеваю предпринять.

Я чувствую его требовательные губы на своих — горячие, настойчивые. Но поцелуй тут же обрывается: дверь в архив резко распахивается.

Я мгновенно отскакиваю от него, его хватка ослабевает от неожиданности.

На пороге стоит та самая старушка с пультом от кондиционера в руке. Она выглядит растерянной и немного смущённой.

— Ой, а я тут… — неловко улыбается она, показывая мне пульт, словно оправдываясь. — С телефоном своим перепутала. Я вернулась… ну, это, на минутку. Сейчас уйду!

Она торопливо поправляет очки, дрожащими руками берёт со стола свой телефон и ещё раз смотрит на меня, прося взглядом прощения.

Но я сбегаю первая, пряча взгляд и оставляя Пятницкого без единого слова, не сказав Пятницкому ни слова.

Глава 38. Май

Стою на месте, уставившись на дверь, за которой скрылась Ангелина.

Словно ничего и не было. Только жар на губах и аромат её тела напоминают о том, что несколько секунд назад она была здесь, стояла передо мной.

Всё ещё пахнет её нежными ванильными духами.

Я слышал, как её каблуки застучали по коридору, и с каждой секундой этот звук становился всё дальше, пока не исчез совсем.

Провожу рукой по лицу, пытаясь собрать мысли. Всё, что хотел сказать, осталось несказанным. Всё, что хотел сделать, — не сделал. Я мог бы догнать её, но вместо этого стою, как идиот, и думаю, как мы дошли до этого.

— Извините, Май Викторович, — шепчет Екатерина Семёновна, прижимая чёртов пульт к себе. Повышу зарплату, чтобы купила себе другие очки. — Я не знала, что вы здесь, и…

Я не слушаю её. Все слова пролетают мимо. Ног не чувствую, пола под ними словно нет.

Я сорвался. Нахлынуло в момент. Когда чувствовал её каждой клеточкой тела. Когда обнимал за тонкую талию, а её холодный нос утыкался мне в рубашку. Когда смотрел в карие глаза, от которых штормит каждый раз. И на её слегка бледные губы, которые не имел права целовать.

Но рядом с ней сдержаться невозможно. Особенно когда сердце стучит, как бешеное. Когда внутри всё не на месте. И душа требует одного — свою жену. Ту, которая считает меня монстром. Ту, которая меня ненавидит. Заслуженно и по делу.

Я думал, что отпустил. Думал, что всё это — просто привычка, просто прошлое, которое надо пережить.

Но когда она стояла напротив… Понял, что больше не смогу сдержать себя. Никогда.

Я хочу её вернуть. После всего, что сделал.

Не могу без неё. И без сына тоже.

Жизнь без них — как день сурка. Всё пропитано злостью и пустотой. Нет ни искры, ни радости. Даже вставать по утрам не хочется.

— Всё нормально, — бурчу, делаю шаг тяжёлой ногой. Выхожу из архива, до сих пор под впечатлением.

Сердце стучит, как будто я снова двадцатилетний пацан, который не знает, что делать с этим чувством. Злюсь на себя — за то, что натворил. За то, что сказал ей в тот день. И за то, что отпустил, когда надо было держать.

Но больше всего боюсь, что уже поздно. Что она не вернётся. Что останусь один, с этим рваным сердцем. Буду видеть её только на встречах с сыном и медленно сходить с ума от того, что не могу обнять её, быть рядом.

А хуже всего — не хочу видеть её с другим.

И сам уже не смогу полюбить так, как её.

И я верну её — любой ценой. Вымолю прощение.

С этим, правда, проблема. Ангелина — исключительная женщина. Она не из тех, кого купишь деньгами, побрякушками или цветами. Ей важна семья, сын, нормальная жизнь. А я всё это сам угробил. И теперь быстро не исправить.

Но вариантов нет.

Хожу по коридору, щёку изнутри кусаю, сам не знаю, что делать дальше.

Надо как-то сблизиться снова. Вернуть те чувства, которые сам же и похерил. Просрал, по-другому не скажешь.

Влетаю в кабинет, падаю в кресло. В офисе отношения выяснять не буду — ей за репутацию страшно. Да и работать не дадут, если что. Уволится — опять мне головняк покупать…

Надо сделать всё чисто и красиво. Но как?

Быстро бросаю взгляд на свадебное фото, которое уборщица по привычке поставила на стол. Поменяла рамку, вернула на место.

Невольно провожу большим пальцем по нашим счастливым лицам. И улыбка непроизвольно на губах появляется.

Позвать её в тот сквер, где у нас была свадебная фотосессия? Или пригласить в ресторан, где было первое свидание? Хотя, кто сказал, что она вообще придёт?

Да никто. Особенно после того, что я выкинул десять минут назад. Без разрешения поцеловал её. Сейчас, наверное, злится. Я её уже знаю, как облупленную.

Ладно, надо действовать аккуратно. Есть одна мысль.

Беру телефон, звоню Андрею, своему помощнику.

После «купи диван» его