Его (не) родной сын. Нас больше нет - Виктория Вишневская

Сердце сжимается. Плевать, рамку всегда можно поменять, но вот это ощущение — будто что-то важное треснуло внутри. Между нами. Окончательно.

Апрелька выскальзывает из моей хватки, испуганно озирается по сторонам. И вдруг — кладёт ладонь мне на макушку, мягко массируя. От её прикосновения по спине пробегает дрожь, будто током ударило.

— Извини, это я виновата, случайно задела, и всё посыпалось, — тараторит она, сбивчиво, почти на грани паники.

— Забей, — беру её за руку, не отпускаю. Откровенно кайфую от её заботы. Чёрт, готов хоть шкаф на себя уронить, лишь бы она ещё раз так прикоснулась. Мне до одури приятно. Но сейчас меня волнует другое. — Что с тобой? Это что, обмороки? Ты не доедаешь, или что? Я же вам…

Чуть не проговариваюсь, что дал денег. Что теперь она может нормально есть, не экономить на себе.

Апрелька закрывает глаза, мотает головой.

— Всё в порядке. Просто из-за стресса организм немного ослаб, а я сегодня кровь с утра сдавала, слабость ужасная, потому что не поела.

И в этом виноват я. В её стрессе, из-за которого она перестала есть.

Но кровь сдавала зачем?

— Всё ок, просто не рассчитала. Плановую проверку сделала не вовремя. Ты же сам знаешь, витамин D сдавать надо, ферритин, ещё кучу анализов.

— Ладно, — она вроде бы меня успокаивает, но внутри всё равно неспокойно. — Возьми сегодня выходной, вызови такси и езжай домой.

— Не обязательно, я просто спущусь вниз в магазин и поем.

— Давай я закажу тебе еды?

— Не надо, — хмурится. — Не забывай, что мы…

— Разводимся, да-да. Ты можешь хоть на пару минут убрать свои колючки и позволить позаботиться о тебе?

Она задумывается, опускает взгляд. В этот момент мне хочется просто закричать — от бессилия, от злости на себя, на ситуацию, на этот чёртов развод.

Не дожидаюсь её решения, аккуратно обхватываю её тонкую талию, поднимаю с пола. Обхожу диван, сажаю её и почти приказываю:

— Сиди здесь и жди меня. Без протестов и выкрутасов, ясно?

Она поджимает губы, явно собираясь возразить, но я уже иду к выходу, чувствуя, как внутри всё горит — от тревоги за неё.

Глава 36. Ангелина

— А есё сегодня в садике давали калтошечку, — довольно докладывает сын, прыгая через дыры в асфальте нашего двора. — Катю удалил Ваня, и…

Я не могу сосредоточиться на разговоре. Всё думаю о том, что произошло.

Май оставил фотографию с нашей свадьбы у себя в кабинете, защитил, закрыл в своём кабинете. Ненадолго — через двадцать минут вернулась с едой из ресторана. Пока всё не съела, из кабинета не выпускал. Ещё и отпустил с работы пораньше, поручив своему помощнику отвезти нас домой.

Я настояла на том, чтобы Андрей высадил меня у магазина и не заезжал в наш двор. Дороги тут убитые, а он на своей иномарке — жалко как-то. Думаю, Май бы тоже сюда не заехал, побоялся бы за машину.

Хотя, чёрт его знает, что ими движет. Я уже и не знаю, что думать. Сегодня он искренне переживал за меня. В его глазах не было ни капли ненависти за «измену». Она ведь там должна быть? Вместо беспокойства.

От этого взгляда до сих пор горит в груди. Нет, я не простила, но так не по себе. Сразу вспоминаются прожитые вместе счастливые годы.

Ну почему он меня не ненавидит? Заставляет сомневаться в собственных решениях. Бесит! И почему я поддаюсь на этот, будто бы любящий, взгляд? Надеюсь, что это только проклятые гормоны, только они.

— Ма-а-ам, — зовёт меня сынок. — Так ката папа плиедет?

— Не знаю, малыш, — выныриваю из своих мыслей, открывая дверь подъезда. А потом вспоминаю, что только сегодня сказала Маю, и исправляюсь: — На выходных.

Павлуша скачет по лестнице домой, засыпая меня вопросами:

— Тавай ему посвоним. По видео!

Опять это видео…

— Если возьмёт трубку — хорошо, — выпаливаю, мысленно уже придумывая, как обману сына. Грязно, но… Нельзя сближаться с Пятницким. Иначе я растаю. Снова начну видеть в нём любовь всей своей жизни.

Что нужно женщине для счастья? Ласка, забота и чтобы её ребёнка любили.

И Май подходит под все критерии. Только не в тот день, когда он выгнал нас из дома.

Но вдруг это всё мимолётно? Не хочу обжечься ещё раз.

— Холошо! — соглашается малыш, забегая в квартиру. Я тут же хмурюсь, замечая что-то неладное. Вид из коридора в гостиную… непривычный.

В коридоре чисто, на тумбе лежат какие-то бумажки. Пока сын разувается и бежит к бабушке, я беру одну из них и читаю. Доставка? Что нам доставили? Это мама? Откуда у неё деньги, если она всё отдала мне?

— Вау, мам, смотли! — зовёт Павлуша из комнаты, и я спешу за ним, чувствуя, как внутри нарастает тревога и любопытство.

Я вбегаю в гостиную, которая теперь временно стала нашей с Павлушей спальней. И вдруг замираю на пороге: посреди комнаты стоит шикарный диван бежевого цвета. На фоне нашего потрёпанного ремонта, пожелтевших обоев и ковров с затёртыми узорами он выглядит совсем чужим, будто из другого мира.

Павлуша тут же вскакивает на диван, восторженно гладит мягкую велюровую обивку, зарывается в неё ладошками. В этот момент из-за балконной двери появляется мама.

— Это что? — спрашиваю я растерянно, не веря своим глазам.

— Это не я, честное слово! — мама прикладывает руку к груди, будто клянётся. — Приехали люди, говорят: «Вам доставка от Пятницкого Мая Викторовича. И сборка». Я даже пикнуть не успела — они ворвались, старый диван вынесли, этот собрали!

— Папа! — восторженно кричит Павлуша, подпрыгивая на подушках. — Папа купил!

Я вспоминаю, как Павлуша недавно жаловался, что хочет домой, в свою мягкую кроватку. Неужели Май где-то раздобыл диван и заказал его сюда, прямо к нам? Болван! Зачем он всё это делает?!

— Мы его вернём, — решаю я, хватаюсь за боковину дивана и пытаюсь его сдвинуть. — Старый ещё не увезли на мусорку?

— Да ты что, дура, что ли? — наезжает на меня мама, поджимая губы. — Гель, прекрати вести себя, как обиженная курица. Подарил мужик — бери! Он же не для тебя старается, а ради ребёнка. Вон какой молодец — то диван подарит, то…

— То что? Денег даст? Скажи честно, те, что на похороны, тоже от него?

Я уже закипаю. Потому что так себя не ведут люди при разводе! Особенно если инициатором был он!

— Нет! Это были мои деньги! — мама возмущённо машет рукой. — Просто он беспокоится