Волчья Ягодка - Алана Алдар

и уши, изолируя от реальности. В нехватке кислорода, подстегиваемый незрячими ласками, мозг пьянеет быстрей. До той степени одурения, когда вообще ни о чем больше не думаешь. Ни о том, что день деньской и дверь не заперта. Ни даже о том, что Олег может прийти в любой момент. Да что Олег — любой может заглянуть. А мы тут прям в обеденной. Окна нараспашку — духота же. Занавеси — тонкая тюль.

С одной стороны, хочется спрятать Марью от всех, чтоб никто даже краем глаза не видел ее такой. С другой — пусть видят как разморенная ласками впивается мне в плечи. Пусть знают, что моя и смотреть боятся в ее сторону лишний раз, чтоб не разодрал в клочья за непочтительный взгляд. Только я могу на нее смотреть так!

— Красивая…

Знал, что тебе пойдет.

Сразу именно на этот комплект обратил внимание. Такой же двойственный, как сама Машенька. С одной стороны, вполне приличный, с другой — все эти веревочки, перемычки смотрятся призывно и почти греховно. До судороги привлекательно смотрятся.

Любуюсь ею, раскрасневшейся, с зацелованными, распухшими губами. Мну отзывчивый к ласкам сосок, наслаждаясь тем, как каждое движение отражается в ее глазах, как вспыхивает разрывами восторга. Подхватив одной рукой под обтянутую кружевом попку — все так, как представлял себе, мучаясь неизвестностью с закрытыми глазами — усаживаю на стол, тут же слоняюсь, чтобы поймать губами вторую, необласканную грудь. Играю с ней языком. Размокшая ткань лифа сводит зубы химозным привкусом, тянусь рукой за спину. Щелчок.

Не буду портить твой подарок, Машенька, раз пришелся тебе по— душе. Стягиваю с груди обвисшую без поддержки застежки ткань прямо зубами.

Зверь тебе достался девочка, наполовину так точно. Привыкай.

Вот так, без тряпки гораздо вкуснее. И стоны твои тоже вкусные. Лучшая музыка за всю жизнь, девочка. Этой грудью будешь кормить наших детей, Марья. Стану смотреть, как довольно посасывают ее, причмокивая. А потом, когда уснут в колыбельке, ласково зализывать трещинки от их укусов, чтоб заживали быстрее.

Под ладонью лихорадкой дрожат мышцы спины. Поддерживаю ее рукой под лопатки, ощущая, как, разморенная желанием, отдает мне все больше веса. Спускаюсь поцелуями по ступенькам реберных впадин, прихватываю зубами кожу над косточкой, обрисовываю языком кромку трусиков. Марья ерзает в нетерпении, поднимаю на нее взгляд:

— Как ты сказала, Машенька?

Лизнув мокрую ткань, ощущаю ее солоноватый вкус. Горло сжимаем спазмом. Самая вкусная на свете девочка. Какой уж там обед, на хера мне другие деликатесы.

— Не слышу.

Ну в самом деле, ты же не думала, что приму за ответ нетерпеливое, довольное твое шипение, душа моя. Снова жалю ее языком сквозь ткань и останавливаюсь. Размыкает губы, явно что-то пытается сказать. Язык не слушается, да любимая? От этого подтверждения, насколько ей хорошо в моих руках, так хмельно в голове, как будто бочку крепкого меда вылизал в одну рожу.

Приподняв ее одною рукою — до чего легкая девочка — стягиваю ткань трусов, отбрасывая куда— то в сторону, любуюсь ею, жадно поедая глазами. Шумно сглатываю вязкий ком слюны, медленно оглаживаю бедро, касаюсь губами пылающей кожи, оставляя на ней влажные следы. Марья ерзает, скулит от нетерпения, раскрыв пальцами складочки, легонько дую, дразня разгоряченную ее прохладным воздухом.

С трудом сдерживаю мучительный стон — штаны просто лопнут к чертям сейчас. И сам лопну на хер. Но дразнить ее так сладко, что стоит всех этих мук разом.

Прикусываю кожу на лобке, дурея от ее запаха. Сиплый стон острым скальпелем распарывает пульсирующее напряжением сознание.

— Хочу… твой язык…

Ну наконец— то. Хорошая девочка.

Довольный смех клокочет в глотке, затухая в жадном поцелуе. Ловлю ее влажную, горячую плоть губами, дразню языком. Жадно, как оголодавший пью ее смешивая влагу со своей слюной. Стоны ее перемежаются всхлипами, каждый отдается болючей пульсацией в штанах.

Такая жаркая, такая отзывчивая девочка…

Проскальзываю языком туда, где отчаянно хочу оказаться сам. На плечах до боли сжимаются тонкие ее пальцы. Марья то подается навстречу бедрами, норовя сползти со столешницы, то, наоборот, бежит от накатывающей острой волны удовольствия, скользя влажным, взмокшим своим задом по гладко полированному дереву. Крепко держу ее рукой, не давая сбежать, изучаю изнутри языком, играя пальцем с пульсирующим, напряженным клитором. Чувствую приближение ее оргазма по судороге мышц живота, по потяжелевшим, напряженным бедрам. Выгибается навстречу, хрипит, сдавленно и сладко, бьется под руками пойманной птицей, пытается сжать мне голову ногами. То ли не пустить дальше, то ли, наоборот никогда не выпускать из себя.

Вот так, девочка еще немного…

Обмякнув, тяжело дышит, опускаю ее аккуратно спиной на столешницу, подтягиваясь следом, чтобы поймать с губ отголоски довольных стонов. Попробуй с моего языка, какая ты вкусная, девочка. Ничего вкуснее не знал в жизни.

Жадно ее целую, давясь стоном, одной рукой борюсь в ремнем дрожащими пальцами.

— Дядь Сережа. Дядь Сережа! — с террасы испуганный детский голос. Дикий ужас в его нотках мгновенно оседает льдом на разгоряченную спину. Замираю, прикрывая собой Марью — не дай Боги влетит сорванец, а тут… — Там Вельку бревном придавило, дядь Сереж! Чуть живой.

По телу тут же проходит жар осознания. Твою ж мать.

Резко распрямляясь, виновато качаю головой:

— Прости, душа моя. Не могу. Останься здесь, — Вельке десять. Пострел все крутится у лесопилки — краснодеревщиком метит стать. Как же, твою мать. Ну куда смотрели? Столько народищу на делянке…

Растрепанный, всклокоченный вылетаю на крылечко. Хорошо, девочка не понимает ничего. Глаза полные ужаса и надежды. Верит, что я что-то сделаю. Все они тут верят в меня, как в первого после бога. Особенно с тех пор, как даже смерть победил. Первый из волков вернулся после потери истинной из Чертогов. А я что? Обычный я, не всесильный.

Перепрыгиваю через все ступени разом и несусь к делянке. Велька у нас брошенный. Я его бездыханного почти в лесу нашел три года тому как. Тоже волчонок — бог весть чей. Откуда в наших краях — до сих пор не ведаю, но душа, как за своего болит. Еще ребенок совсем, не оборачивается… И самое страшное, если… Убереги, Дивия…

Глава 32

— Не поможет ему врач, я ж вам сразу сказала, — Наталья, пусть это и не ее специфика, все же медик, к ее мнению по таким вопросам прислушиваются все в деревне.

— Отойди ты ну, — стараюсь унять сбитое в беге дыхание. Поди рекорд по скорости поставил, не иначе. Отодвигаю с дороги Леху — Наташкиного мужа — он у нас