Развод. Нас не вернешь - Юля Шеффер

— Тасенька, мама хотела… — начинает, но я останавливаю свекровь коротким жестом.

Это я должна объяснить дочери сама.

С трудом поднявшись — ноги затекли и не хотели разгибаться, — я беру Таюшу за руку и, поведя в гостиную, сажу на диван рядом с собой.

— Тася, дело в том, что твой папа поступил плохо не только с нами, но и ещё с одним дядей, который тоже плохой, — сочиняю объяснение на ходу. — Этот дядя может попытаться навредить тебе, чтобы отомстить папе. Поэтому я не могу пока тебя никуда отпускать. Я буду волноваться.

Глаза моей девочки застывают на некоторое время, она не двигает ими, только моргает. Часто, как куколка. Тая долго молчит, обдумывая услышанное, а затем осторожно спрашивает:

— Поэтому папа забрал меня сегодня из школы?

Я киваю, глядя ей прямо в глаза.

— Да.

Она опускает глаза. У меня сердце разрывается из-за того, что пришлось ее расстроить.

Я тихонько глажу ее по плечу, пытаюсь приобнять, но дочь вновь поднимает на меня глаза. Печальные, однако не влажные.

— Когда он уже от нас отстанет? — спрашивает тихо.

— Кто?.. — не сразу понимаю я, почему-то решив, что она имеет в виду «плохого дядю».

— Папа… Не хочу быть его дочерью. Пусть он заведет себе другого ребенка, чтобы мучить его.

Глава 31

Горькая правда

От того, как дочь это сказала, от ее пронзительного взгляда я на какое-то время словно умираю. Перестаю дышать, моргать, соображать.

Когда ступор проходит, глаза сами собой мечутся в сторону свекрови, она тоже стоит ни живая, ни мертвая — оглушенная тем, что только что услышала. Ее единственная внучка отрекается от своего отца.

Что может быть ужаснее?..

И в ее глазах, и в моих выступают горючие слезы.

Но дочь смотрит на меня, словно ждет ответа, и я не могу продолжать молчать.

— Нельзя просто перестать быть дочерью, Таюш. Родителей не выбирают… — повторяю расхожую фразу и в тот же миг понимаю, что не могу промолчать и про Мартина.

Не теперь, когда дочь сама заговорила о других детях Антона. Я просто не могу не сказать, что они — он — у него уже есть. Хотя в контексте «мучить» это, наверное, прозвучит странно.

Но не сказать сейчас, значит, обмануть. Сознательно. Намеренно.

Раньше это была недосказанная правда, но уже нет. Уверенность, что Воронцов должен сделать это сам, безнадежно просрочилась. Антон открещивается от сына, как открестился от нас с Таей год назад. Своим молчанием я невольно подыгрывала ему в его трусости, но больше я в его играх ему не союзник.

Сейчас все изменилось.

Мартин уже вошел в жизнь моей дочери, и просто нельзя скрывать от нее брата. Хотя бы потому, что общение с ним может быть для нее опасно. Я должна ее предупредить. А, сказав «а», не могу не сказать и «б».

Просто не могу.

И, глядя в её растерянный и хрупкий взгляд, я хрипло говорю, ощущая, как в горле образовывается колючий комок:

— Дочка, ты помнишь Мартина? Того мальчика, с которым ты играла в торговом центре?

Тася кивает, нахмурив лоб — не понимает, при чем тут он и к чему я клоню.

— Помню, конечно. Он и на дне рождения Дани был. Мелкий еще, но прикольный. Тоже любит паровозы, а еще иногда говорит на иностранном языке.

Свекровь на ее словах заметно напрягается — она догадывается, о каком мальчике идет речь. Я не говорила ей о встрече с ним и Доминикой, чтобы не волновать зря. Решила молчать, пока сама не разберусь в том, зачем они здесь.

— Этот Мартин… Он… — признание дается с трудом, я буквально выдавливаю из себя слова, делая паузу, облизывая губы, глубоко вдыхая и нещадно теребя собственные пальцы.

Сказать «он — твой брат» мешает то, что Воронцов не считает его своим. И, учитывая неверность Доминики, основания на это у него есть. Странно, что он даже не хочет это проверить. Но это не мое дело.

— Когда твой папа ушел от нас, он ушел к Мартину и его маме. Той женщине, что забрала мальчика из игротеки. Твой папа все это время жил с ними.

Тася смотрит на меня, словно не осознавая смысл моих слов.

— Как это? — спрашивает она, чуть замедленно хлопая глазами.

Комок в горле разбухает до невозможных размеров, говорить становится еще тяжелее. Но я должна. Ради дочери.

— Так бывает иногда, малыш, — улыбаюсь ей сквозь слёзы, жалея, что приходится ей это объяснять, а ей — понимать. — Твой папа полюбил другую тётю и захотел жить с ними.

Она на несколько мгновений молчит, переваривая услышанное, а затем спрашивает тихо, почти шепотом:

— То есть папа бросил меня ради чужого мальчика?

Боль и обиду в её голосе просто невозможно вынести. Как и неестественную сухость в глазах.

Я с трудом сдерживаю слезы. Анна Степановна уже рыдает, не скрываясь — её сердце, как и моё, сжимается от боли за нашу девочку. А у нее ни слезинки.

Она стойко переносит удар. Как большая.

— Тасюш… — пытаюсь я подобрать слова утешения, но они застревают в горле.

Ну как можно объяснить или хотя бы смягчить тот факт, что её отец — подонок⁈

— Возможно, он папе не чужой. Может быть, твой папа и его папа тоже.

Тася оглядывается на бабушку, та торопливо вытирает глаза, чтобы внучка не видела, как она плачет. Тая поворачивается обратно.

— Значит, Мартин — мой брат? Он тоже Воронцов?

— Я не знаю, малышка, — шепчу я, скорбно качая головой, в эту минуту ненавидя себя за то, что причиняю дочери такую боль своими словами.

Как раз этого я и боялась, откладывая тот день, когда дочь узнает о брате, и хоть знаю, что это неизбежно, от этого не менее больно.

Одно утешает — ни мне, ни ей не придется пережить этот ужас еще раз.

Ничего больше не сказав, Тася утыкается лицом в моё плечо. Я обнимаю её, прижимаю к себе, но не знаю, как защитить её от этой боли.

Мы сидим так, в тишине, достаточно долго, пока я не понимаю по изменившемуся дыханию дочки, что она уснула.

Осторожно приподняв ее, отношу в ее комнату. Моя девочка