Измена. Не знала только я - Аника Зарян

— У меня экзамены через полгода! — ее голос срывается в отчаяние. — Мне нужно готовиться! И что мне тогда делать?

«Один маленький шаг!» — снова звучит в ушах.

— Что угодно, зайка, — говорю я, поворачиваясь к ней. — Может, стоит подумать о том, чтобы найти работу? Возможно, твоя «наставница», которая так заботится о твоем будущем, предложит тебе должность ассистента на полставки? Или папа, чье личное счастье для тебя оказалось важнее всего, оплатит твои курсы? Ты ведь на их стороне, помнишь? Вот пусть они теперь и решают твои проблемы.

Света смотрит на меня растерянно.

В её глазах искрится неподдельный страх:

— Ты не можешь так поступить! Я твоя дочь!

— Да, Света. Ты — моя дочь. Только поэтому я проявлю к тебе великодушие и позволю остаться в моём доме. На этом всё, детка. Я снимаю с себя остальные родительские обязательства.

Душу разрывает на части, а я лишь сильнее впиваюсь пальцами рук в икры, всё так же незаметно, чтобы хоть как-то сместить эпицентр этой боли.

— Мам, ты что, издеваешься?! Это такая шутка? Не смешно!

— Я всё сказала. — только Богу известно, каких усилий мне стоит произнести эти слова. Но я понимаю — иначе нельзя.

Света вмиг бледнеет. Не зная, куда деть руки, она начинает нервно дергать пальцами. На лице эмоции сменяют друг друга: тревога, растерянность, отчаяние. И над всем этим — лютая, неприкрытая ненависть ко мне. Она шаг за шагом медленно отступает к лестнице и, занося ногу на нижнюю ступеньку, выплевывает:

— Знаешь, что? И слава Богу, что папа теперь с Витой! И лучше бы ты и дальше оставалась амёбой. По крайней мере, моя бы жизнь от этого не пострадала.

И убегает наверх. Залетает в комнату, громко хлопнув дверью.

А я смотрю вслед своему ребенку, раздираемая мучительными противоречиями. Её слова больно ранят. Но так ли она не права?

Ведь моя вина в том, что дочь попала под влияние Волошиной, тоже есть. Сейчас, оглядываясь назад на прошедший год, я с пугающей, чудовищной ясностью осознаю, что упустила свою дочь.

Погруженная в себя, хоть и не по своей воле, я проходила мимо её жизни, как жалкая тень той вовлеченной матери, которой была прежде. Перед глазами яркими вспышками возникают и тут же гаснут кадры, как она говорит о школьных проблемах, делится тем, что её волнует, а я киваю, прилагая максимум усилий, чтобы просто уловить смысл её слов сквозь вату, в которую были завернуты мои мысли. И вот уже её глаза теряют блеск, когда она понимает, что меня нет с ней, что я где-то далеко, в своем мире. А в следующий раз она уже идет не ко мне.

А Виолетта всегда была рядом. Понимающая, внимательная, заботливая. Ловкая манипуляторша, которая как по нотам сыграла на наших слабостях, методично, шаг за шагом, крала у меня дочь, пока я, обработанная её же таблетками, безучастно наблюдала за этим, слишком слабая, чтобы сопротивляться, слишком слепая, чтобы увидеть.

А теперь, прозрев, я вижу результат этой обработки.

Не могу себя за это простить, что допустила такое.

Но и позволить дочери унижать себя я тоже не могу. И единственное, о чем молюсь каждую ночь перед сном, чтобы когда-нибудь моя Света смогла увидеть истинное лицо своей наставницы. И чтобы не было очень поздно.

Глава 22

Бизнес-зал аэропорта Дубай кажется мне сейчас лаунжем модного клуба, где время потеряло свою власть. Здесь как будто царит вечная весна. В воздухе кружат ароматы элитного кофе с кардамоном и тонкий, стерильный запах чистоты.

Прохожу мимо курительной комнаты, с каким-то мазохистским наслаждением улавливая сладковатый запах дорогой сигары.

Я не курю и не собираюсь начинать. Но после ужаса общего зала, через который мне пришлось пройти в прошлый раз, всё здесь мне кажется безупречным.

Тихо и прохладно.

Кто-то, полулёжа в светлых креслах-коконах, водит пальцем по светящемуся экрану планшета. Пара европейцев негромко перебрасывается фразами над бокалами шампанского. Русская речь — родная, уютная, доносится из угла — семья с подростком расслабленно смотрят в темные панорамные окна, на огни самолетов.

В этом пространстве нет суеты ожидания, лишь плавный, комфортный переход из одной реальности в другую. Из мира роскоши и солнца — в настоящую снежную русскую зиму.

Мы с Витой занимаем два соседних кресла в отдалении. Между нами — негласный паритет, шаткий мир. Утром после ссоры я не застал её в номере — она всё же поехала одна за покупками.

Когда вернулась — с одним маленьким брендированным пакетом, но довольная и снова улыбающаяся своей умиротворенной улыбкой, — я попытался сказать ей что-то из серии «дело не в тебе, а во мне», но она лишь мягко коснулась меня губами и ответила: «Я не обижена, Дим. Твой срыв был ожидаем, ты слишком долго сдерживал отрицательные эмоции внутри».

Сидим теперь под углом к друг другу, перекидываясь ничего не значащими репликами и улыбками. В рту от этого едкий привкус фальши.

На посадку идём, держась за руки. Чувствуется, что мы оба хотим вернуть магию и сплоченность, которая была у нас до отпуска.

Поэтому так — рука в руке, выныриваем из оазиса комфорта в терминал и по общим коридорам шагаем к выходу. Да, всё здесь устроено так, чтобы минимизировать смешение людского потока, но никуда от этого не деться — и перед гейтом мы стоим в два ряда.

И ожидаемо ловим на себе прицельные прищуры.

Медийные мы — даже тут узнают. И от этого тоже никуда не деться. И мы с Витой спокойно ждем, не обращая особо на это внимания, пока один, самый наглый — мужчина лет сорока, судя по первым морщинам, не выкрикивает громко:

— Варька! Лукина! А я думаю — ты, не ты!

Голос у него резкий, басовитый, пробивающий шум толпы. Вита, которая только что поправляла прядь волос, замирает. Чувствую, как её пальцы в моей руке судорожно дернулись, словно по ним прошел резкий, короткий импульс — будто током ударило.

Загорелый высокий мужчина с широкими плечами, в простой белой футболке и джинсах пробивается к нам сквозь очередь.

— Варь, ну ты даешь! — он останавливается в полуметре, оглядывая Виту с ног до головы с нагловатым одобрением. — Преуспела, я смотрю! А я-то думал, куда ты подевалась после того, как из деревни смоталась! Даже на похороны бабки своей не приехала.

Смотрю непонимающе на Виту. Она крепче сжимает мою