Напиши меня для себя - Тилли Коул

— Что он сказал? — спросила я с нервной дрожью в голосе.

— Он разговаривал по телефону, — ответил Крис. — С мамой, кажется. Но он улыбнулся мне и показал большой палец вверх.

Облегчение наступило мгновенно.

— Правда? — сказала я, и мой голос зазвучал тверже. Крис решительно кивнул, а Эмма обхватила меня за плечи, радуясь этому моменту. Она крепко сжала меня в объятиях, и меня накрыло волной счастья. Джесси... это сработало. Лечение работало, и с ним будет все в порядке. Я не осознавала, как сильно мне нужно было это услышать, до этого момента.

— Джун? — позвала Нини, и я почувствовала мамину руку на своей спине.

— Нам нужно идти, дорогая, — сказала мама. Я снова оглядела коридор в поисках Джесси, потому что хотела увидеть его перед тем, как войти, но он, видимо, все еще разговаривал по телефону с мамой. Она будет так счастлива. Он, наверное, вне себя от радости.

Когда я взяла маму и папу под руку, то почувствовала это: почувствовала, что меня ждут хорошие новости. Я уже видела вдали оранжевое сияние Техасского университета. Мечта, которая, как я думала, никогда не сбудется, снова была у меня в руках.

Папа поцеловал меня в макушку, и я знала, что он молча разделяет мое волнение. Мы вошли в кабинет доктора Дункана, но тот избегал наших взглядов, уставившись в монитор.

— Мне очень жаль это говорить, Джун, но первые результаты показывают, что в твоем случае лечение не работает так хорошо, как мы надеялись.

После его слов ощущение было такое, будто меня окатили ведром ледяной воды. От шока мое сердце сбилось с ритма, и я услышала, как папа прошептал:

— Что?

Руки начали дрожать, и мама подошла и крепко сжала их в своих ладонях.

— Ты прошла только первую фазу лечения, но эта новая форма моноклональных антител очень интенсивная, и у тебя уже должна были появиться улучшения. Наши результаты говорят о том, что твой острый миелоидный лейкоз прогрессирует.

Я стояла неподвижно, будто мое тело было заперто в клетке, из которой невозможно выбраться.

— Первая фаза для тебя не была успешной, но у нас еще есть вторая. И мы надеемся, что еще один курс лечения может сработать.

Мама, казалось, была шокирована не меньше меня: она молчала, пытаясь осмыслить эту неожиданную новость.

— Каковы шансы? — спросил папа. — Каковы шансы на выздоровление во второй фазе?

— Когда это тестировалось в лаборатории, показатели не превышали десяти процентов, — ответил доктор Дункан, переходя прямо к делу. — Но это было не на людях, поэтому у нас нет окончательных данных. Шансов может быть больше или меньше. Мы не узнаем, пока не попробуем следующую фазу.

Я сглотнула.

— А если к концу второй фазы улучшений не будет? — спросил папа, и я приготовилась к худшему.

— Тогда лечение в рамках испытания будет признано неудачным для Джун, — объяснил доктор Дункан. — И рак Джун продолжит прогрессировать. Если после следующей фазы улучшений не последует, Джун переведут на паллиативное лечение. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы облегчить ее боль, но необходимости в дальнейшей химиотерапии или иммунотерапии больше не будет.

Все, что я слышала, — это как сердце бьется о ребра. Еще одна фаза. У меня осталась всего одна фаза, которая могла изменить ситуацию, хотя это и казалось маловероятным, и, возможно, всего несколько месяцев жизни, если лечение не поможет.

Тошнота подступила к горлу, и я вскочила с места.

— Я умру? — спросила я, глядя доктору Дункану прямо в глаза.

— Как я уже сказал, у меня пока нет таких данных, — ответил он.

Я покачала головой. Такого ответа мне было недостаточно. Я чувствовала, как меня охватывает паника.

— По вашему мнению, как вы считаете, начнет ли лечение действовать на следующей фазе? — Я знала, что была слишком прямолинейной, заставляя его повторяться, но мне просто... просто нужно было услышать это еще раз. Чтобы наконец-то осознать.

— Как я уже сказал, лабораторные исследования показывают около десяти процентов. Шансы невелики, но мы обязаны продолжать, потому что человеческий организм может лучше отреагировать на терапию. Мы увеличим дозу иммунотерапии и будем наблюдать за тобой, чтобы убедиться, что твой организм выдержит. Надежда есть, Джун. Небольшая, но есть. Нам нельзя сдаваться раньше времени.

Девяносто процентов. С девяностопроцентной вероятностью это лечение мне не поможет.

— Джун? — Мама подошла ко мне. По ее лицу градом текли слезы.

Папа тоже встал; он выглядел совршенно раздавленным. Тогда я подумала о Джесси. Об улыбке на его лице, о том, как он будет воодушевлен тем, что его лечение работает, и о его уверенности в том, что я получу такие же новости, как и все остальные.

Моя мечта о том, что мы будем вместе в Техасском университете, испарилась. Мысль о том, что я покину это ранчо без рака, казалась теперь идиотской мечтой, а не реальностью.

Я вышла из кабинета и замерла в коридоре. Из гостиной доносился смех. Я не могла туда зайти. Ноги будто приросли к полу.

— Давай, милая. Пойдем в твою комнату, — сказала мама, но я покачала головой. Я не хотела идти в свою комнату. Я вообще не знала, чего хочу.

И я не могла видеть Джесси, который наверняка уже вернулся в гостиную, не могла видеть Эмму, Криса и всех остальных. Ох, Боже, Джесси... Мое лечение не помогло. Его — работает, он выздоровеет и продолжит свою жизнь без меня.

— Мне нужно побыть одной, — выпалила я и попятилась от кабинета к выходу на улицу. Папа попытался пойти за мной, но я выставила вперед руки. — Пожалуйста, — сказала я, и моя нижняя губа задрожала. — Мне просто нужно... Пожалуйста, не ходите за мной. Дай мне побыть одной. — Я выбежала из здания и почувствовала теплый ветерок. Но меня бил озноб.

«Шок», — подумала я. Сняла свитер с пояса и натянула его, шагая максимально быстро, игнорируя боль в ноге. Теперь она казалась еще сильнее.

Я ускорила шаг, а слова доктора Дункана кружились в голове, как торнадо.

Десять процентов. У меня всего десять процентов вероятности, что лечение будет эффективным. Я замедлила шаг, почувствовав соль на губах, и поняла, что из глаз катятся слезы.

Это было несправедливо. Почему мое тело не могло просто принять это новое лечение? Или старое, если уж на то пошло? Что во мне такого, что отвергает любое исцеление?

Казалось, будто мое сердце разрывается с каждым шагом. Я остановилась только тогда, когда оказалась возле конюшни.

— Джун? — Ко мне подошла Оливия, заведующая конюшней. — Ты в порядке?

— Можно