Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

наконец, его эмоции, я внезапно поняла: не стоило. Ведь там, под слоем ненависти и обиды, кажется, и не было ничего, лишь зияющая чернота, как беззвёздное небо пасмурной ночью.

— Я любил тебя, — выплёвывает Тим и это не признание, а манипуляция и продолжение обвинительной тирады. — Считал, что тебе просто нужно время, чтобы понять, что я тебе нужен. А ты перечеркнула всё то, о чём только что напомнила мне и выбрала его.

Раздражённо пытаюсь выдернуть руку, но он не выпускает. Держит крепко, словно стальные тиски. Запах мяты и сигарет, отрезвляет. Шестаков обладает поразительным умением слушать, но не слышать. А я в сотый раз произношу по слогам, уже и не надеясь на то, что он поймёт:

— Никого. Я. Не. Выбирала.

— Рассказывай. — Тим едко усмехается. — Нужно быть слепой, чтобы не заметить, как Князев на тебя смотрит!

Князев? Так это в нём всё дело? Я рассеянно бормочу:

— А как он смотрит?

Но Шестаков не собирается отвечать. Он смотрит с мрачной тоской, медленно отстраняется и разжимает кулак. А потом разворачивается и уходит в темноту, оставив меня в недоумении потирать саднящее запястье.

Блин-малин. Ещё один дурак, выдумавший любовь. И раз в неё верят столько людей, даже Тим, может, она и правда существует? Но если она вот такая ранящая, тёмная, и горькая, приносящая лишь разочарование и боль, то зачем она нужна вообще?

[1] ДД — от английского «damage dealer», наносящие урон.

16. Вопросы

12 октября, суббота

Fighter — Power-Haus, Christian Reindl, Dream Harlowe

Когда приезжает отец, я уже не сплю. Со вчерашнего вечера у меня было время смириться с его визитом. Мама рассказала, что нужно забрать Арта из ветклиники, и папа любезно предложил помощь.

— Как учёба? — как ни в чём не бывало интересуется он, попивая кофе на нашей кухне, почти как в старые добрые времена, когда жил здесь, а не с Полуяновыми.

Бросаю поверх своей кружки с какао недовольный взгляд:

— Лучше всех.

— А если серьёзно?

— Если серьёзно, это всё так же тебя не касается, пап, — я улыбаюсь так широко, что болит челюсть. — А за котом я вполне могла бы съездить и на такси.

— Не сомневаюсь. — Кажется, он предпочёл проигнорировать первую фразу и ответить на вторую, и я не могу его за это винить.

Настроение у папы хорошее, несмотря на все мои старания. Одно за другим, он отправляет в рот песочное печенье из вазочки. Мама зачем-то всегда его покупает и говорит, что для себя, но я-то знаю, кто всегда его любил. Тот, кто теперь называет её Ольгой.

— С экзаменами уже определилась? — предпринимает собеседник новую тщетную попытку завязать разговор.

— Конечно, определилась, — отвечаю я с готовностью и вылавливаю из кружки подтаявший маршмеллоу. — Все завалю.

Папа усмехается так, словно сказанное шутка, хотя наверняка понимает, что я всерьёз. Так мы с ним препираемся минут сорок, а потом я хватаю подготовленную с вечера кошачью переноску и спускаюсь на улицу.

Сегодня пасмурно. Пахнет сырыми листьями, землёй и дождём. Наблюдая за тем, как мой спутник ведёт машину, понимаю, что давно не видела его таким похожим на себя прежнего. Вместо делового костюма — джинсы и джемпер, на лице улыбка, а на щеках короткая тёмная щетина. Ну просто образцовый отец, примчавшийся на помощь беспомощной дочери. Подавив в себе приступ раздражения, отворачиваюсь к окну.

«Привет, Ниса-киса, — мигает на телефонном экране входящее сообщение. — В час я буду ещё занят, но в два можем начать подготовку к проекту, если свободна».

Раздражение становится сильнее. Я ведь и без напоминаний не забыла о своём обещании. Князев пишет мне, так, словно ничего не случилось. Но для него ведь и правда ничего не изменилось со вчерашнего дня. Это я после вчерашнего разговора с Тимом начинаю относиться к Лису с опаской. Печатаю, что к двум буду свободна, и снова устремляю взгляд за тонированное стекло. Лениво считаю выстроившиеся вдоль дороги деревья и прохожих, что укутались в разноцветные куртки. Зеваю, забывая прикрывать рот рукой.

Спонсор моего недосыпа — мысли о Тиме с его любовью. А когда с огромным трудом удалось выкинуть их из головы, это место заняли размышления о Князеве и том, как он на меня смотрит. Я не заметила, чтобы Лис смотрел как-то по-особенному. Его взгляд умеет быть угрожающим, спокойным, уверенным, тревожным или смешливым. Но Тим, определённо намекал не на это.

— Справлюсь сама, — ворчу я, когда машина останавливается у крыльца ветклиники, но отец делает вид, что внезапно оглох, и выходит вместе со мной.

Точно так же он реагирует и на мои попытки оплатить лечение Арта.

— Иди уже, там тебя это белое чудовище заждалось, — усмехается он, прикладывая карту к платёжному терминалу.

Я бы поспорила с ним и насчёт денег, и насчёт непрошенной помощи, и насчёт «чудовища». Хочу узнать, какую сумму теперь ему должна, но меня отвлекает ветврач. Та самая, что забирала Арта, когда я привезла его сюда еле живым.

— Давайте переноску. Кот у вас агрессивный, я к нему подходить боюсь.

Сегодня доктор улыбается, и сказанное ею похоже на шутку. Арт же спокойный, он за всю свою жизнь мухи не обидел (тот съеденный майский жук мухой не считается). А теперь он ещё и лишился возможности воровать буженину из-за диеты, бедняга.

Но, когда через несколько минут мне возвращают переноску, чтобы я, наконец, лично удостоверилась в том, что Арт жив и относительно здоров, кот шипит, не сразу меня узнав. Это почти не омрачает моего безграничного счастья. За несколько дней столько раз мерещилось, что врачи врут и на самом деле Арт не выжил — я ведь своими глазами видела, как он дышать переставал. Но вот он, живёхонький, пытается взломать замок переноски, высунув через прутья пушистую белую лапу. Сама я вместо того, чтобы ругаться, говорю с ним умилительно глупым тоном и по-дурацки сюсюкаю.

— Больше так не делай! — заявляю я, оказавшись в машине и научившись снова говорить как нормальный человек.

— Ты мне, или коту? — интересуется папа.

Он заводит мотор и тот урчит, почти так же громко, как Арт, которого я вытрясла из переноски и теперь тискаю в руках, несмотря на то, что от него резко пахнет лекарствами и почему-то мокрой шерстью.

— Обоим, — я обращаюсь