Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

Рассуждения об этом и на уроке не дают мне покоя. Я почти не слушаю Рупор, талдычащую что-то о методах решения систем нелинейных уравнений. Пытаюсь собрать блуждающие в голове мысли, но не выходит — их слишком много: о Полуяновой, плетущей за моей спиной какие-то интриги; о Тиме, нарушающем баланс межклассовых конфликтов; о Лисе и том, как он на меня смотрит.

Ответ Князева Ксеньке поставил точку в их разговоре, и следующие уроки проходят спокойно — желающих обвинять меня в приверженности к вэшкам больше нет. Но по пути из школы домой Лис сам нагоняет меня. Он выше, и шаги у него шире, поэтому ему даже стараться особенно не приходится.

— Подожди Романова, нам всё равно по пути.

— Нам и десять лет до этого было по пути, — ворчу я и отворачиваюсь. — Что-то изменилось?

Вынужденно сидеть с ним за одной партой — ладно. Принимать помощь, когда она мне необходима — хорошо. Общаться во время игры в Дискорде втайне от остальных — прекрасно. Но вот так бок о бок идти домой, на виду у всего города, словно мы друзья — это слишком.

— Изменилось, — спокойно кивает Князев. — Есть разговор.

Моё раздражение по поводу совместного пути домой его не только не трогает, а даже, кажется, радует. Ошибкой было думать, что сегодня он защитил меня просто так. Лису в очередной раз что-то нужно. И он решает не ходить вокруг да около:

— У меня нет желания устраивать проверки твоей преданности, Ниса-киса. — заявляет он, а я понимаю, что оказалась права в своих догадках. — Но о том, что ты на нашей стороне, я должен знать наверняка.

То, что он не стал затевать этот разговор при одноклассниках — похвально. Но сказать по правде, я предпочла бы, чтобы он вообще его не затевал. Закатываю глаза, пытаясь ускорить шаг — раз уж избежать общества Лиса не получилось, то можно хотя бы дойти домой побыстрее.

— И что я должна сделать, чтобы ты в этом удостоверился? Присягнуть в верности на учебнике биологии? Поклясться своими гетрами? Кровью подписать отречение от вэшек?

Князев негромко усмехается в ответ. Он легко подстраивается под мои шаги, какими бы они ни были, и я капитулирую — останавливаюсь. Недоверие ашек понятно и логично. Они прекрасно помнят все проблемы, что я учинила им за эти десять лет.

— Не нужно. — Елисей тоже останавливается напротив. — Просто скажи, и я поверю.

Признаю́, эта его улыбка и необоснованное доверие обезоруживают даже меня. Поэтому и ответ получается неожиданно честным:

— Я больше не симпатизирую вэшкам, Князев, и не собираюсь им помогать. Но к твоим ашкам я себя тоже не отношу, поэтому помогать вам тоже не стану. И причины такого выбора я предпочту оставить в секрете.

Мы продолжаем путь к своей улице. Теперь наши шаги почти одинаковые, но у меня не получается понять, кто из нас под кого подстроился.

— Не такой уж это и секрет, — хмыкает Лис и довольно улыбается, а заметив мой недоверчиво-удивлённый вид, продолжает: — Ты изменила своё поведение после разговора с отцом в тот день, когда его в школу вызвали. Очевидно, за следующую провинность он пообещал наказание, которое тебе не понравится. Не будь его, ты бежала бы возглавлять новый конфликт впереди всех, теряя ботинки. Но на чьей стороне бежала бы — всё ещё вопрос.

Слова Князева заставляют споткнуться на ровном месте. Он охарактеризовал ситуацию слишком точно. Точнее, чем могла бы охарактеризовать её я.

— На своей, — ворчу я, не желая признавать, что ответа на его вопрос я и сама не знаю. — Тебе, с твоим умом череп не жмёт?

— Не жмёт, Романова. Но я рад, что ты так обо мне переживаешь.

Рад он, как же. Лис прекрасно знает, что переживать я умею только о себе. И о коте иногда, для разнообразия. Мой эгоизм — это флаг, который я несу впереди себя уже много лет. Он похож на чёрный, пиратский. Поэтому гораздо больше Князевского благополучия меня волнует другое:

— И почему же ты, так легко обо всём догадавшись, не использовал эту догадку для того, чтобы заставить меня помочь своим?

— Не знаю, Ниса-киса, — беспечно хохочет мой спутник. — Наверное, потому что тоже переживаю о тебе.

Это злит меня ещё больше, а разговор начинает нравиться ещё меньше. Хорошо, что мы как раз дошли до развилки между нашими домами. Я останавливаюсь и упираю руку в бок:

— Не надо за меня переживать! — Чтобы заставить перестать смеяться, бью его кулаком в грудь, но не сильно. — И думать обо мне сверх необходимого тоже не надо!

После этой тирады я разворачиваюсь и ухожу в сторону своего подъезда, чтобы оставить за собой последнее слово, но вслед доносится негромкое:

— Не получается. — Кажется, ему уже не смешно. Но потом Князев добавляет уже громче: — У нас игра через два часа, не забудь!

Последнее слово остаётся за ним, а у меня остаётся неоднозначное послевкусие от нашего разговора. Есть у меня с детства особый талант — чувствовать приближение неприятностей. Он даёт о себе знать лёгким покалыванием кожи на затылке. И сейчас я как никогда остро ощущаю, что общение с Князевым ведёт к проблемам. Сам он слишком беспечен, чтобы заметить. Когда не надо — умнее всех, а когда дело касается его самого — дурак.

18. Справедливость

В этот раз за ушами не колет, а щекочет ещё на подходе к школе. Моросит мелкий дождь. Пришлось вытащить из-под куртки и накинуть на голову капюшон чёрного худи, но ощущение холодной сырости на коже и волосах всё равно премерзкое. Ещё и предвкушение надвигающихся неприятностей портит настроение.

Когда-то проблемы мне нравились. Князев прав, раньше я бежала им навстречу впереди всех, но теперь всё изменилось. И дело даже не только в перспективе переехать к отцу и Полуяновым. Дело во мне само́й. Словно внутри что-то меняется, перестраивается, складывается невидимым глазу конструктором. Какие-то части встают на свои места, заставляя иначе относиться и к миру вокруг, и к себе само́й. Может, так приходит осознание того, что детству приходит