Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

— Не ошибся, — спешу заверить его я. — Но поддерживая меня, ты вызываешь на себя недовольство одноклассников.

Он теряет авторитет. И если продолжит в том же духе, королём ашек станет Шумилов. Тем не менее не похоже, что моего соседа по парте волнует внутриклассовая политика.

— Неужели переживаешь за меня, Ниса-киса? — он негромко усмехается, а вопрос отчего-то заставляет меня смутиться.

— Ещё чего, — фыркаю и опускаю глаза на чистый лист собственной тетради. — Просто не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы.

На самом деле, его доверие удивляет. Сама я предпочитаю не доверять никому. Доверяя, мы вручаем человеку заряженное оружие и поворачиваемся спиной. За этим всегда следует выстрел, причём, скорее рано, чем поздно.

— Не переживай, — заявляет Лис так, словно ни моё фырканье, ни «ещё чего», его не убедило, и всё же шёпотом добавляет: — Я на восемьдесят процентов уверен в том, что наказание, которое обещал отец, пугает тебя слишком сильно, чтобы решиться на подобные выходки.

Резонно. Я и забыла, что он знает мой секрет. Это объясняет его поведение, но не до конца.

— Почему восемьдесят? А где ещё двадцать?

— Ты слишком безрассудная, чтобы с тобой можно было быть абсолютно уверенным хоть в чём-то.

В этом он тоже прав. Я ведь и сама допускаю вероятность, что ситуация, в которой папина угроза меня не остановит теоретически может наступить. Но мне бы очень этого не хотелось. Любопытствую, глядя, как химик у доски заставляет загореться какой-то тёмный брусок:

— И как же ты убедил ашек отстать от такой безрассудной меня?

— Попросил дать мне время для того, чтобы найти настоящего виновника, — Лис мрачнеет. — Потому что если это не ты, а в этом я почти уверен, то это кто-то своих, и мне это не нравится. Но если всё же ты — я тоже, в конце концов, об этом узна́ю.

— А если всё-таки я? — провоцирую его, сама не знаю зачем. — Что тогда?

Но Лис не успевает ответить, потому что наш разговор привлекает внимание химика. И лучше бы ему придраться к моему соседу по парте, так нет же: моя кандидатура кажется Оксиду Петровичу более привлекательной:

— А расскажите-ка мне, Романова, — язвительность так и сочится из каждого его слова. — Какие вещества только что так ярко пылали на моём столе?

Предположим, реакцию горения я видела — она выдалась очень эффектной, но откуда мне знать, что там у него горело, если я совершенно не вслушивалась в монотонный учительский монолог?

— Э-э-э-э… — тяну я, пока встаю с места и пытаюсь придумать наименее позорный ответ, но Князев незаметно указывает карандашом на записи в собственной тетради. — Алюминий и оксид железа, Степан Петрович.

Мысленно благодарю своё хорошее зрение и аккуратный почерк Лиса, пока сосед по парте усмехается, ожидая, что я поблагодарю и его тоже, но, наверное, не дождётся.

— Что же, — кивает химик, признавая правильность ответа, но тут же с добродушной усмешкой добавляет: — Хорошо, что хотя бы один из вас двоих достаточно многозадачен для того, чтобы одновременно слушать тему урока и разговаривать. Вы потом хотя бы записи у Князева перепишите, Романова, а то на контрольной прогорите, как элементы реакции.

После этого мы больше не разговариваем. То, что Оксид Петрович акцентировал на нас с Князевым внимание всего класса смутило меня ещё больше. О нас и так после вчерашнего происшествия в раздевалке думают невесть что. Поэтому я настолько старательно изображаю заинтересованность темой урока, что, вжившись в роль ботаника, даже умудряюсь что-то понять.

На следующей за химией истории мы пишем самостоятельную, во время которой Лис снова помогает мне, молча и без лишних просьб исправив в моём листке четыре неправильных ответа. Мне даже неудобно как-то становится и начинает казаться, что он делает это умышленно, заставляя меня ответить дружелюбием на дружелюбие. Хотя это он зря: дружелюбие — это лишь приглашение сесть на шею. Не то чтобы мне этого хотелось, но, признаю́, иногда помощь Князева приходится весьма кстати.

В столовой на большой перемене я внезапно выясняю, что не только Тим и Лис смотрят на меня внимательнее, чем следовало бы:

— Полуянова, не нужно сверлить меня взглядом, — заявляю я Ксеньке и усмехаюсь. — Я не уступлю тебе свою очередь, а булочек хватит на всех.

Сегодня она одна. Подружки-прилипалы куда-то разбежались, и выглядит Полуянова не так уверенно, как обычно.

— Не нужна мне твоя очередь, — фыркает она и отводит взгляд в сторону.

— А что нужно? — я подхожу к окошку и прошу повара: — Мне булочку с яблочным повидлом, одну. Чай не надо.

— Поговорить, — отвечает Ксенька негромко, а я на пару секунд теряю дар речи от удивления.

О чём нам с ней говорить? (Помимо того, что мой отец ушёл к её матери, потому что обсуждать это я категорически не хочу). Тем не менее любопытство не порок, и сделав от окошка пару шагов к стене, я выжидательно смотрю на Полуянову. Захочет — подойдёт и поговорит.

Булка в моих руках источает пар и аромат свежей сдобы. Откусываю от неё кусочек, позволяя тесту таять во рту. Что бы ни задумала Ксенька — я её не боюсь. Папина угроза сделать из нас обеих большую счастливую семью связала не только меня, но и королеву ашек, против воли посадив нас в одну лодку. Теперь ни у одной из нас не хватит духу устроить бурю, потому что кто бы ни оказался виноват — тонуть нам предстоит вместе. Отец оказался мастером многоходовок. Мне у него ещё учиться и учиться, да и Ксеньке тоже.

— Ну, чего тебе? — тороплю я, когда Полуянова подходит ближе, но сказать то, что хотела, отчего-то не решается.

— У меня есть к тебе просьба, Ниса.

— Надо же, я, оказывается, «Ниса», а не «Ниса-крыса», и даже не «Романова», — я откусываю от булочки ещё кусочек. — Какая прелесть. Кажется, тебе очень сильно что-то от меня нужно.

Полуянова напряжённо кивает. Свою булку она безжалостно крошит пальцами и не ест, проявляя жуткую непрактичность. Очевидно, на то, что она всё же собралась мне сказать, не так-то просто решиться.

— Ты не представляешь себе насколько, — признаётся собеседница, наконец.

— Представляю. Мне хватает ума понять,