Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

Качаю головой и кривлюсь. Конечно, не читала, мне-то это зачем? Но признаю́, что конкретно для целей Князева план хорош. Почти так же хорош, как сам Лис в роли моего хила. И раз каждый получает свою выгоду, спорить бессмысленно.

— И кем ты будешь после вуза, название которого звучит как локация для рейдов? — легкомысленно интересуюсь я, умышленно смещая фокус с себя.

— Хочу работать в прокуратуре, — признаётся Лис и смотрит на меня, ожидая реакции. А поскольку я не собираюсь смеяться, признавая, что каждый имеет право на мечту, даже если она идиотская, собеседник продолжает: — Эта работа кажется мне куда интересней бессмысленных думских заседаний и приёмов.

Действительно, а кем ещё ему быть с его навязчивым желанием искать правду? Судьёй ещё, разве что.

— По-твоему, копаться в бумажках интереснее?

— Не «копаться в бумажках», а «быть важным звеном в восстановлении социальной справедливости», — Князев усмехается, прекрасно осознавая пафосность собственных слов.

А я продолжаю внимательно его разглядывать. Мысленно зачёркиваю «придурок» и «тупой баран», написанные над его образом почерком Тима и подписываю « идеалист». Кажется, это слово Лису больше подходит.

— А чего хочешь ты, Ниса-киса? — интересуется у меня настоящий Князев, развеивая образ того, нарисованного воображением.

Момент подходящий для того, чтобы тоже похвастаться собственными грандиозными планами. Если бы они у меня были, конечно. Внезапно осознаю, что « назло родителям стать кем-то, кто их не устроит» — совершенно не то, чем можно похвастаться, и не то, к чему вообще следует стремиться. Задумчиво тру подбородок и поднимаю на Лиса взгляд.

Он успел так же, как и я, положить голову на сведённые пальцы, поэтому наши лица теперь слишком близко друг к другу. Но желания отпрянуть назад не возникает. Дистанция между нами, если и была, то давно куда-то испарилась. Князев просто смотрит на меня в ожидании ответа на свой вопрос. Или он ждёт не ответа?

Если податься вперёд на десяток сантиметров, я могла бы исполнить угрозу Полуяновой и коснуться его губ своими. Вот только Ксеньки здесь нет, а без главного зрителя этот театр теряет смысл. Мой взгляд скользит по лицу Лиса к губам и возвращается к глазам. Сейчас зелени в них почти не видно, а моё любопытное отражение в отсутствии очков перекочевало в расширенные зрачки. Кожу щекочет дыхание Елисея, и я понимаю, что мы думаем об одном и том же. О поцелуе.

Но моя игра с Ксенькой, в которой две королевы делят между собой одного короля, не должна коснуться его. Будет неправильно, если Лис решит, что всё по-настоящему. При всей моей нелюбви к ашкам, Князева я не люблю меньше остальных. Он не заслужил. Поэтому вместо того, чтобы отодвинуться или приблизиться, я выдуваю из жвачки огромный розовый пузырь, коснувшийся губ Лиса вместо меня. Беспечно лопаю плотный шар зубами и втягиваю жвачку обратно. Это нехитрое действо мгновенно разрушает очарование момента, развеивая его облачком розового дыма.

— Я хочу закончить с приговорами поскорее — у меня тренировка через полтора часа, — наконец нахожу я ответ на его вопрос.

Князев отводит взгляд и несколько раз быстро моргает — кажется, ему сложнее сбросить наваждение.

— Иди, — произносит он, надевает очки и берёт в руки лист приговора, который отложил, когда я его отвлекла. — Я закончу сам.

Вообще-то, было бы правильней помочь ему. Да и сбега́ть не в моих правилах. Но после того как Лис сам меня только что практически выгнал? Уговаривать тоже не в моих правилах, поэтому коротко попрощавшись, ухожу.

По пути домой я пытаюсь понять причины собственного плохого настроения. Неужели дело в том, что меня волнуют чувства Князева? Нет, не волнуют. Отшивать парней мне не впервой, так откуда взялись эти душевные терзания? Только жалости к ботаникам сейчас не хватало.

И мысли о Князеве сменяют мысли о Тиме. Его я отчего-то не жалела. Но Шестаков терпеть не может жалость, как и я. Вечером во время тренировки я то и дело ловлю на себе его внимательный взгляд, который он тут же отводит в сторону, стоит мне повернуться.

Мы больше не партнёры по спаррингам, больше не одноклассники и больше не друзья. И на вопрос о том, кто мы с Тимуром друг другу ответить оказывается сложнее, чем на вопрос Лиса о том, чего я хочу. Всё стало слишком сложным и непонятным, спуталось и переплелось. И если, общаясь с Князевым, я просто дразню Полуянову, то по Шестакову искренне скучаю. И отчего-то мне интересно, скучает ли он.

Тим не похож на того, кто о чём-то сожалеет. В спарринге с Киреевым он бьётся так, словно за победу дают миллион. Мне же в качестве партнёра снова достаётся груша, и я методично отрабатываю на ней комбинацию ударов со сменой стойки. Чтобы не скучать представляю на месте мешка с песком то Полуянову, то Крапивина, то Константиновскую. В последнее время у меня появилось слишком много кандидатов.

— Шестаков и Котин, соберите макивары, — командует сэмпай, когда тренировка окончена.

В мышцах приятная усталость. Монотонно гудят лампы дневного света. По залу кружатся поднятые в воздух пылинки. Пахнет потом, кожей и сухой древесиной.

— А можно Романова нам поможет? — неожиданно заявляет Тим, ломая привычную схему.

Застываю на выходе из спортзала. Андрей Владимирович усмехается — кажется, он ждал, пока Тим возмутится тем, что дежурить всегда назначают его, а он, вопреки ожиданиям попросил определить меня в помощники.

— Если только она сама не против, — отвечает он после короткой паузы, дав нам возможность поговорить на нейтральной территории под его контролем, никого при этом не покалечив.

Сама бы я к Шестакову не подошла, слишком уж неоднозначно закончился последний разговор, но когда Тим инициатор общения — почему бы и нет? Возвращаюсь в зал и принимаюсь убирать инвентарь, ожидая, пока мой бывший друг и бывший партнёр по спаррингам скажет то, что намеревался. Но он молчит. Не то умышленно нагнетает обстановку, не то ждёт, что я начну первой. Но упрямство и гордость, липкой лентой заклеили мне рот, и из него не вырывается ни слова. Это заставляет Шестакова сменить тактику:

— Слышал, ашки к тебе враждебно настроены, Ниса, — лениво подмечает он, поднимая инвентарь рядом со мной. — Хамят, придираются и необоснованно обвиняют…

С одной стороны, мне должно быть приятно оттого, что