Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

— Здоров, Романова, — деловито приветствует меня Ирка Константиновская.

Когда мы сталкиваемся на входе, обе мокрые и замёрзшие, она по старой привычке пропускает меня вперёд и не толкает, как остальные бывшие одноклассники.

— Привет, Кось, — отзываюсь я и снимаю с головы капюшон, приводя влажные волосы в ещё больший беспорядок, чем есть.

— Как на новом месте? — с ухмылкой интересуется она.

Если ждёт жалоб — это она зря. Я не из тех, кто привык жаловаться, поэтому отвечаю жизнерадостно и без подробностей:

— Сойдёт.

— Тим сказал, что ты не вернёшься, — заявляет Ирка, и я останавливаюсь.

Нет, это неподходящее слово — я прямо-таки застываю на месте, и Константиновская, не ожидавшая такого манёвра, налетает на мою спину. Секунду пытаюсь понять, что в её фразе меня насторожило. Царапнуло, подцепило, словно острый крючок на леске глупую и голодную рыбку. То, что Шестаков обсуждал с ней вопросы, которые раньше обсуждал со мной? То, что обсуждал меня именно с ней? Или то, к каким выводам они должны были прийти в контексте этой новости?

— Тиму виднее. — Мой голос становится неожиданно-резким и холодным.

Внутри пробуждается агрессия. Такая знакомая и такая родная. Хаос клубится серым дымом, требуя выпустить его на свободу. Хочется даже схватить Косю за шиворот и хорошенько тряхнуть, но я умею держать эмоции под контролем. Хватает трёх секунд, чтобы прикрыть веки, и сделать глубокий вдох, в красках представить, как мой кулак прилетает ей в подбородок, в карате это называется «Аго учи». Ирка, кажется, не подозревает, насколько её безопасность сейчас зависит от моей силы воли и продолжает тараторить:

— Ну, вообще-то, он не только это сказал, ты же понимаешь. И ладно бы просто ушла, так ты ещё и приняла чужую сторону конфликта.

Мимо проходят несколько ашек: сначала Шумилов с Хмыловским, а потом Цветаева с Леваковой. Взгляды, которыми они окидывают меня и Ирку — одинаково презрительные.

— Ир, ты чего от меня хочешь? — настораживаюсь я.

Кося ведь прекрасно понимала, что ничего хорошего я ей не скажу. И никакой новой информации она от меня тоже не узнаёт. Так зачем этот разговор?

— Да ничего не хочу, Ниса, — произносит она, но взгляд у неё при этом такой лукавый, что я начинаю мысленно просчитывать, какую же пакость она готовит.

Или не она, а Тим? Ничего не понимаю. Может, этот разговор — тоже ход? Внутренне подбираюсь в ожидании удара, не представляя, откуда он может последовать. Но Ирка делает невинное лицо и добавляет:

— Не будь такой подозрительной, Романова, я просто спросила как дела, по старой дружбе.

Но когда она уходит, я стою в коридоре и смотрю ей вслед. Не было у нас никакой дружбы, ни старой, ни новой. Зато соперничество было. Когда-то Кося лебезила передо мной, но сейчас не упустит возможность выслужиться перед Тимом и занять моё место. А я, получается, завидую что ли? Или ещё хуже: ревную?

В мыслях о том, могла ли я испытывать к Шестакову что-то помимо дружеской привязанности, поднимаюсь на второй этаж. Мы ведь действительно столько пережили вместе и знаем друг друга лучше многих. Он сам счёл это романтическими чувствами, но я до сих пор считаю, что Тимур ошибся. А что, если на самом деле ошиблась я?

На ходу стягиваю куртку ещё на подходе к раздевалке, но внезапно дорогу передо мной загораживает чья-то клетчатая рубашка.

— Чего тебе, Шумилов? — с мрачным видом интересуюсь я, когда, подняв взгляд, идентифицирую препятствие.

— Это тебе чего, Романова⁈ — недовольно выдаёт одноклассник и скрещивает руки на груди. — Ты совсем уже оборзела?

Интересное начало диалога. Злость Никиты выглядит искренне, и, хотя я, может, и оборзела, это не похоже на причину для столь яростного приветствия.

— Не хами. — Обвожу взглядом коридор, пока из раздевалки выходят остальные одноклассники и встают за его спиной.

Кажется, все они сегодня встали не с той ноги. Ну, или каждому из них на эту не ту ногу кто-то наступил. Судя по тому, на кого смотрят хмурые ашки — наступила я. А я не наступала. Я вообще только пришла.

— Шумилов, или объясни нормально, или проваливай — литература через пятнадцать минут, а я впервые решила на неё не опаздывать.

— Это лучше ты нам объясни! — вякает стоя́щая у двери раздевалки полноватая Риммка Левакова.

— Тебе я могу объяснить только то, что если ты продолжишь каждое утро поливаться этой отвратительной туалетной водой, меня однажды на тебя стошнит, — ворчу я, понимая, что разбираться в происходящем придётся самостоятельно.

Поэтому отталкиваю Никиту плечом и мимо кудахчущей «ты просто завидуешь» Леваковой и остальных вхожу в раздевалку. Это было правильным решением: иногда лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать и сейчас как раз тот случай.

— Не забудь сделать удивлённый вид, — фыркает стоя́щая у своего шкафчика Цветаева и сверлит меня негодующим взглядом.

Но мне даже стараться сильно не нужно: удивление получается вполне искренним. Потому что замок каждого шкафчика заклеен жвачкой. Розовой жвачкой, амбассадором которой ещё с младшей школы являюсь я. Она старательно размазана кем-то по дверцам яркими кляксами. И именно замок моего шкафчика идеально чист. Блин-малин!

Это такое странное ощущение — когда кто-то другой сделал пакость, которую могла и должна была сделать я. Мои чувства в этот момент плохо поддаются описанию.

— Мы ждём объяснений!

Ашки встают передо мной стеной, и Шумилов снова выходит вперёд. Интересно, почему их королём стал не он? Никита ведь более силён, воинственен и инициативен. Благодаря разряду по рукопашному бою он возглавляет любые разборки, но все прислушиваются не к его мнению, а к мнению рыжего веснушчатого очкарика. Этот факт уже не первый год кажется любопытным не только мне, но и всем вэшкам во главе с Шестаковым.

— Ждите, — любезно разрешаю я, открываю свой шкафчик ключом и отправляю куртку на вешалку.

Бросаю на полку сумку с физкультурной формой и собираюсь уже закрыть дверцу, но Никита ударяет по ней ладонью, заставив захлопнуться перед моим носом.

— Ты сдурел, Шумилов? — Кривлюсь от грохота и несмотря на то, что внимание одноклассников крайне льстит, всё же признаю́сь: — Я не имею к порче ваших шкафчиков никакого отношения.

— А кто тогда имеет? — спрашивает Боря Лукин. — Даже если не брать в