Невеста-попаданка для двух драконов - Мила Дуглас

ты стал невыносимо… нормальный! Про цветы, про шутки, про то, как ты СЛУШАЕШЬ! — Она зашипела, выдернув листок из-под ледяных пальцев служанки (та взвизгнула). — Вот, читай! «Принц-котенок»! Это про ТЕБЯ!

Дэриан взял листок. Его глаза бегали по строчкам. «Он пытается шутить… Боги, это страшнее любого нашествия драконов»… «СЛУШАЕТ. Это самое пугающее»… «Я, кажется, начинаю проникаться»… «Я обречена».

Злость ушла мгновенно, оставив после себя пустоту, заполняемую волной горячего стыда. Он посмотрел на Элси, которая тихо хныкала, откалывая лед от пальцев, потом на Лию, которая стояла, уперев руки в бока, с выражением «ну и идиот же ты».

— Я… — начал он.

— Вот лучше помолчать, — сказала Лия, но уже без злости. Скорее, с изумлением. Она махнула рукой Элси.

— Иди к лекарям, скажи, что… что на тебя напал злой морозный ветер. Или что принц тренировался. Не важно.

Служанка, не дожидаясь повторения, выбежала.

В комнате наступила тишина. Дэриан смотрел на листок, потом на цветок в вазе на столе — тот самый, первый, сорванный под окном мачехи. От неловкости, от этого дурацкого стыда, он не глядя махнул рукой в сторону вазы. Цветок мгновенно покрылся красивым, ажурным узором инея и застыл, как хрустальная статуэтка.

Лия посмотрела на цветок. Потом на Дэриана. Потом снова на цветок. И снова рассмеялась. На этот раз искренне, до слёз.

— Ты… ты и цветок заморозил! — она схватилась за живот. — Боги, Дэриан, ты как ревнивый кот, который метит территорию! Только у тебя вместо лапок — магия вечной мерзлоты!

И он, к своему собственному изумлению, тоже начал смеяться. Тихим смехом. Он поднял руки, как бы сдаваясь.

— Какой же я глупец, — сказал он просто. — Полнейший, непоправимый. Я заморозил служанку и хризантему из-за строчек в дневнике. Мой отец, узнай он об этом, отрекся бы от меня на месте.

— Зато честно, — сквозь смех выдохнула Лия, подходя ближе. Она взяла его лицо в ладони. — Ревнуешь к собственным упоминаниям в дневнике. Это новый уровень, даже для тебя.

— Я ревновал к мысли, что эти слова… эти теплые, смешные, живые слова… могут быть адресованы не мне, — прошептал он, прикрыв глаза, чувствуя тепло её ладоней. — Я так испугался, Лия. Испугался, что это хрупкое… всё, что между нами сейчас… это снова иллюзия. Что ты смеёшься надо мной.

— Я смеюсь НАД тобой, — поправила она, проводя большим пальцем по его губам. — Но это хороший смех. Смех потому, что ты нелепый. Потому что ты мой. И потому что твой язык любви, судя по всему, — это случайная морозная атака на всё живое в радиусе пяти метров.

Дэриан открыл глаза и тепло посмотрел на нее. Уже без льда, злости. В его взгляде она практически растворилась. В нем бушевало уже что-то другое. Что-то темное, жаркое, абсолютно лишённое контроля.

— Мой язык любви, — хрипло произнес он, — это отсутствие всякого контроля. Только с тобой.

И он поцеловал её. Не как карту сокровищ. И не как штурм крепости. Это было землетрясение. Глубоко, требовательно. У Лии буквально вышибло воздух из легких от напора ее Дэриана.

Он приподнял её, посадил на край того самого стола, где только что лежали роковые заметки. Бумаги полетели на пол. Его сильные руки скользнули под её юбки, без церемоний стягивая ненужные слои ткани. Его губы не отпускали её, а его тело, прижатое к ней между раздвинутых колен, было требовательным и абсолютно лишенным той осторожности, что появилась в последние дни.

— Дэриан, стол… — попыталась она протестовать, но её голос превратился в стон, когда его пальцы нашли ее, уже влажную и готовую для него.

— А вот теперь замолчи, конфетка, — прошептал он ей в губы. — Просто почувствуй меня. И она почувствовала. Как он входит в неё одним долгим движением, заполняя полностью. Как стол скрипит под их весом. Как где-то далеко в коридоре могут идти люди, а им плевать. Его ритм был яростным, глубоким, лишенным всякой выучки и расчёта. Он дышал ей в шею, издавая низкие, животные звуки, а его руки держали её бёдра так крепко, что завтра, наверное, останутся синяки. И ей это нравилось. Нравилась эта неукротимая, дикая, ничем не прикрытая потребность в ней.

Когда волна стала нестерпимой, он вышел из неё, подхватил Лию на руки — она обвила его ногами — и, не прекращая целовать, понёс к кровати. Но не дошёл. Спиной он наткнулся на каминную полку, развернулся и медленно опустился с ней на толстый ковёр перед огнём.

— Здесь, — просто сказал он, и его глаза в свете пламени горели лунным светом. — Я хочу видеть, как огонь играет на твоей коже.

Он снова вошел в неё, теперь уже медленнее, сразу глубоко. Одна его рука держала ее за бедро, другая — ласкала её грудь, щипала сосок, заставляя ее выгибаться. Жар от камина смешивался с жаром внутри, и мир сузился до этого круга света, до его лица над ней, до этого безумного, прекрасного соединения.

— Твой язык любви, — выдохнула она, захлебываясь от стонов, когда он изменил угол, и волна удовольствия накрыла её с новой силой, — это… это тирания!

— Нет, — он хрипло рассмеялся, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него. — Ты просто принадлежишь мне. Полностью моя. Только моя!

И он позволил себе потерять контроль окончательно. Его движения стали хаотичными, отчаянными. Дэриан кричал её имя, когда пик настиг его, увлекая за собой и её, в водоворот такого яркого, ослепительного финала, что на секунду померк даже огонь в камине.

Они лежали в тишине, дыша в унисон. Дэриан положил голову ей на грудь.

— Я всё ещё ревную тебя до беспамятства, — пробормотал он.

— Да, — согласилась Лия, запуская пальцы в его волосы. — Но ты мой дракон. С магией вечной мерзлоты и… довольно впечатляющими навыками работы надо ошибками.

Дэриан снова засмеялся, и этот звук был лучшей музыкой, которую она слышала в этом странном мире.

За окном снова кричала ночная птица. В вазе стоял замороженный цветок, а на полу лежали разбросанные листки дневника. И в это же время, у камина две души — одна эмоциональная и нежная, другая ледяная по своей природе — нашли, наконец, общий язык. Язык, в котором не было ни единого слова. Только страсть, смех и полное, безумное отсутствие