Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

— Инга, зайдите, пожалуйста, — голос его звучал ровно, спокойно, как всегда.

Я встала, чувствуя, как дрожат колени. Прошла к его кабинету, открыла дверь. Он сидел за столом, руки лежали перед ним, и я заметила, что пальцы сжаты в замок — жест, который я видела у него только в моменты напряжения.

— Садитесь, — он кивнул на стул напротив.

Я села, сложила руки на коленях, смотрела на стол, на бумаги, на ручку, которая лежала рядом. Всё, что угодно, только не на него.

— Инга, посмотрите на меня, — сказал он тихо.

Я подняла голову. Его лицо было спокойным, но я видела, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти.

— Я хотел извиниться, — сказал он, и я удивилась. — Если я перешёл границу вчера. Если вам было некомфортно. Если я...

— Нет, — я перебила его, потому что не могла слушать, как он извиняется за то, что было самым настоящим за последние дни. — Не надо извиняться.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела облегчение.

— Я не знаю, что ты чувствуешь, — он перешёл на «ты», и это было так неожиданно, что я вздрогнула. — Я не знаю, правильно ли это. Но я не хочу делать вид, что ничего не было.

Я молчала. Потому что он сказал то, что я боялась сказать себе.

— Я тоже, — наконец выдавила я. — Не хочу делать вид.

— Но ты избегаешь меня, — он сказал это не как обвинение, а как констатацию факта.

— Я не знаю, как себя вести, — призналась я. — Я не знаю, что теперь между нами. Ты — мой начальник. Это... это неправильно.

— Почему? — он наклонился вперёд, и я увидела, как его глаза потемнели. — Потому что мы работаем вместе? Потому что я старше? Потому что...

— Потому что мои подруги пропали, — я сказала это, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, горькие. — Потому что я не имею права чувствовать что-то, когда они там, над океаном, и никто не знает, живы они или нет.

Он замолчал. Я смотрела на него и видела, как его лицо меняется. Он понимал. Он всегда понимал.

— Я не прошу тебя забыть о них, — сказал он тихо. — Я не прошу тебя перестать чувствовать. Я прошу только об одном: не отталкивай меня. Позволь быть рядом.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Чего?

— Всего. Боюсь, что это — ошибка. Что я принимаю за чувства то, что на самом деле просто страх остаться одной. Что я обманываю себя. Что я обманываю тебя.

Он встал, обошёл стол, сел на стул рядом. Я чувствовала его близость, его тепло, и это сбивало с толку.

— Давай не будем торопиться, — сказал он, и я посмотрела на него с удивлением. — Не будем спешить с выводами. Не будем называть это как-то. Просто... будем рядом. Когда тяжело. Когда страшно. Когда просто нужно, чтобы кто-то был.

— А если это ничего не значит? — спросила я. — Если я пойму, что это была просто слабость?

— Значит, поймёшь, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было боли. — Я не буду требовать от тебя ответов. Не сейчас. Когда придёт время.

Я смотрела на него, и внутри, в самом глубоком месте, что-то оттаивало. Он не давил. Не требовал. Он просто предлагал быть рядом. И это было то, что мне нужно.

— Хорошо, — сказала я. — Давай не торопиться.

Он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его. Пальцы были тёплыми, и я чувствовала, как они сжимают мои.

— Как твои подруги? — спросил он тихо. — Есть новости?

Я покачала головой.

— Поиски приостановили. Если через месяц ничего не найдут, объявят пропавшими без вести.

— Мне жаль, — он сжал мою руку сильнее. — Это тяжело.

— Я не знаю, что делать, — призналась я. — Варя в аэропорту, родители Маши... они не уходят. А я сижу здесь и не могу заставить себя поехать.

— Ты не обязана быть там, — сказал он. — Каждый переживает по-своему. Если тебе нужно работать — работай. Если нужно плакать — плачь. Если нужно быть одной — будь одна. Но знай: я рядом.

Я посмотрела на него, и на глаза снова навернулись слёзы. Но теперь это были слёзы облегчения.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он улыбнулся, отпустил мою руку. — Иди работай. Если захочешь поговорить — я здесь.

Я встала, пошла к двери, но на пороге остановилась.

— Кирилл, — я произнесла его имя, и оно показалось мне правильным, нужным.

— Да? — он поднял голову.

— Спасибо, что не торопишь. Это важно для меня.

— Я понимаю, — он кивнул. — Иди.

Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь. Села за свой стол, и впервые за этот день смогла вздохнуть полной грудью.

Вечером я поехала в аэропорт. Варя встретила меня у входа, и мы обнялись, долго, крепко, не говоря ни слова.

— Ты как? — спросила она, когда мы отстранились.

— Держусь, — я посмотрела на её лицо — уставшее, бледное, с красными глазами. — А ты?

— Тоже, — она взяла меня за руку. — Пойдём. Родители Маши там, в зале. Они хотят с тобой поговорить.

Мы прошли в зал ожидания, где всё так же сидели люди, ждали новостей, которые не приходили. Родители Маши сидели на скамейке у окна, держались за руки и смотрели в одну точку.

— Здравствуйте, — я подошла, села рядом. Мать Маши повернулась ко мне, и я увидела её глаза — сухие, красные, с застывшей в них болью.

— Инга, — она взяла меня за руку. — Спасибо, что приехали.

— Как вы? — спросила я, хотя знала, что ответ будет.

— Мы держимся, — она говорила тихо, будто боялась, что её услышат. — Мы не теряем надежды. Они найдутся. Обязательно найдутся.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать. Сказать, что поиски приостановили? Что через месяц их объявят пропавшими без вести? Что надежды, возможно, больше нет?

Я не могла. Не сейчас.

— Они найдутся, — сказала я, и эти слова прозвучали фальшиво, но я не могла сказать иначе.

Мы сидели в тишине, держась за руки, и смотрели на взлётную полосу, где зажигались огни. Где-то там, за горизонтом, может быть, всё ещё шли поиски. Может быть, кто-то смотрел на те же звёзды, что и мы.

Я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Я в аэропорту. С родителями Маши. Мы ждём. Не теряем надежды. Пожалуйста, вернитесь».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, закрыла глаза. И представила