Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

Я не могла дышать. Воздух, такой холодный, такой чистый, вдруг стал тяжёлым, и я чувствовала только его — его близость, его тепло, его слова, которые переворачивали всё, что я знала о нас.

— Я не хотел, чтобы вы улетали, — он сделал шаг, и теперь нас разделяли сантиметры. — Не потому, что мне нужен был сотрудник. Не потому, что проект был важен. А потому, что я боялся, что вы не вернётесь. Что вы встретите там кого-то, что вы поймёте, что здесь вас ничего не держит. И я останусь один.

— Кирилл... — я произнесла его имя впервые. Не Кирилл Сергеевич, не начальник, а просто Кирилл. Имя оказалось тёплым, родным, будто я произносила его всю жизнь.

— Я знаю, что сейчас не время, — он говорил быстро, будто боялся, что я его перебью. — Я знаю, что вы переживаете, что вы не можете думать ни о чём, кроме подруг. Я знаю, что я — последний человек, которого вы хотите сейчас видеть. Но я не могу молчать. Я не могу делать вид, что вы для меня просто сотрудница. Потому что это неправда.

Он замолчал. Я смотрела на него, и мир вокруг исчез. Не было звёзд, не было города, не было корпоратива, не было пропавшего самолёта. Был только он. Стоящий передо мной, с дрожащими руками и глазами, в которых я видела своё отражение.

Я не знала, что чувствую. Слишком много всего навалилось в эти дни — страх, боль, надежда, отчаяние. И теперь ещё это. Его слова, которые переворачивали всё с ног на голову.

Но я знала одно: когда я с ним, мне легче. Когда он рядом, я чувствую себя не такой потерянной. Когда он смотрит на меня, я чувствую, что живу.

Я подняла руку и коснулась его щеки. Кожа была тёплой, слегка шершавой от небритости, и я почувствовала, как он вздрогнул от моего прикосновения.

— Я не знаю, что я чувствую, — сказала я, и голос мой был тихим, но твёрдым. — Я не знаю, правильно ли это. Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что сейчас... сейчас я не хочу быть одна.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела вопрос, надежду, страх.

— Инга, — он произнёс моё имя, и это было похоже на молитву.

Я сделала шаг вперёд. Или он сделал шаг. Я не знаю. Но вдруг мы оказались так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не отталкивай меня.

Я не оттолкнула. Я поднялась на цыпочки, и он наклонился, и наши губы встретились.

Поцелуй был мягким, осторожным, будто он боялся меня сломать. Я чувствовала вкус его губ — вина и мороза, чувствовала его руки, которые обхватили мою талию, притягивая ближе. Я положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в такт моему.

В этом поцелуе не было страсти. Было что-то другое — тихое, глубокое, настоящее. Обещание. Или надежда. Я не знала. Но я знала, что впервые за долгое время я чувствую себя не просто существующей, а живой.

Он отстранился первым, но не убрал рук. Я смотрела в его глаза, и они были близко-близко, серые, как зимнее небо, но тёплые, как огонь.

— Прости, — прошептал он. — Я не должен был...

— Не извиняйся, — я коснулась его губ пальцами, останавливая. — Не надо.

Он прижал мою ладонь к своей щеке, закрыл глаза.

— Я боялся, что ты меня оттолкнёшь, — сказал он. — Что я всё испортил.

— Ты ничего не испортил, — я смотрела на него, и внутри, в самом глубоком месте, что-то оттаивало. Лёд, который сковал моё сердце в тот день, когда я узнала о пропавшем самолёте, начал таять. Не полностью — я не могла позволить себе быть счастливой, когда мои подруги пропали. Но трещина пошла. И через неё пробивался свет.

Мы стояли на балконе, обнявшись, и смотрели на звёзды. Я чувствовала тепло его тела, слышала биение его сердца, и мне казалось, что впервые за эти дни я могу дышать полной грудью.

— Что теперь будет? — спросила я тихо.

— Не знаю, — он поцеловал меня в макушку. — Но что бы ни случилось, я буду рядом. Обещаю.

Я закрыла глаза и позволила себе поверить. Не в то, что всё будет хорошо. Не в то, что подруги найдутся. А в то, что я не одна. Что есть человек, который будет рядом, что бы ни случилось.

И в этот момент, стоя на балконе под звёздами, в объятиях человека, которого я ещё вчера считала монстром, я почувствовала, как внутри рождается что-то новое. Не надежда — я не смела надеяться. Но что-то другое, более хрупкое и более сильное одновременно.

Желание жить.

Мы вернулись в зал, когда музыка стихла. Я чувствовала его руку на своей спине, и это прикосновение согревало. Коллеги смотрели на нас, кто-то улыбался, кто-то отводил взгляд. Мне было всё равно.

Мы сели за столик, и он налил мне воды. Я сделала глоток, и вода показалась сладкой, как вино.

— Инга, — он взял меня за руку под столом, сжал пальцы. — Я хочу, чтобы ты знала. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь. Если нужно будет искать адвокатов, детективов, связи — я найду. Если нужно будет ехать туда, где ищут самолёт — я поеду. Ты не одна.

Я смотрела на него, и на глаза снова навернулись слёзы. Но теперь это были не слёзы боли. Другие. Те, которые плачут, когда понимают, что не одиноки.

— Спасибо, — сказала я, и это слово, которое я произносила сегодня много раз, вдруг обрело новый смысл.

Он улыбнулся, и я увидела, как его лицо светлеет. Впервые за эти дни я увидела его улыбку — настоящую, без тени усталости и боли.

Вечер продолжался. Мы говорили о пустяках, смеялись над шутками, которые не были смешными, и я чувствовала, как возвращаюсь к жизни. Не к той, что была до — она осталась где-то там, в кафе, где мы выбирали тур. А к новой, другой, которая только начиналась.

Я не знала, что принесёт завтрашний день. Не знала, найдут ли самолёт. Не знала, увижу ли я когда-нибудь своих подруг. Но я знала одно: я не одна. И это знание давало силы жить дальше.

Когда вечер подошёл к концу, мы вышли из ресторана. Снег перестал, и небо было чистым, усыпанным звёздами. Кирилл взял меня за руку, и мы пошли по заснеженной улице, не